Тот, кто опоздал к имитации избиения, становился жертвой следующего сеанса игры, который вполне мог быть более жестким. Наконец, последнего, самого злосчастного, на которого накидывались все поголовно, ждало завершение игры. Колошматя жертву, «палачи» пели хором: «Шапка кругла на четыре угла (ударение везде — на первом слоге), а на пятом клоп — по затылку хлоп!». И куплет сопровождался градом подзатыльников.
Это еще не все. Нельзя же мучить жертву ни за что ни про что бесконечно! Поэтому жертве, в качестве передышки, задавался вопрос: «Пиво, брага иль пшено?» При любом ответе находилась подходящая рифма. Например: пшено! — это дело решено! И сразу начиналось сначала: «Драки-драки-дракачи…» Конец измывательству клал обычно только звонок на урок, а после уроков — только бегство казнимого или ярость доведенного до отчаяния.
Догадываетесь, какая участь ожидала меня — вообще всех, кто был мягче характером или физически слабее в тысячах школ СССР?
В отличие от Тимирязевки и Чистополя, сильного покровителя у меня в Кузьминках не было. Спасение от неминуемой плачевной участи пришло неожиданно разом с двух сторон.
С одной стороны, все знали, что в нападении на слабых я не участвую и в «дракачи» не играю. Обычно на переменах я оставался в классе и читал какую-нибудь книжку. Читать не заданное на дом! — уже одно это походило на грань сумасшествия. Но иногда меня все же звали поиграть. Только не в «дракачи»! Когда начиналась потеха, я уходил обратно в класс. А когда раза два-три поначалу нападали на меня — получалась не игра, а драка, со всеми проистекающими разбирательствами в учительской. К этому времени я уже в достаточной степени освоил военно-морское искусство и бил из всех орудий по флагманскому кораблю противника. Иными словами, не обращая внимания на шлепки и подзатыльники «палачей», старался ударить побольнее зачинщика — по скуле, «под дых» или ногой меж ног. Естественно, получал «сдачу» всерьез, и игра оказывалась испорченной, потому что никакого удовольствия «палачи» не получали, а неприятностей потом было навалом, сколько бы синяков ни оставалось у пострадавшего.
С другой стороны, и это главное, я был для шпаны как бы «не от мира сего». Нечто вроде дервиша среди моджахедов. Или гинеколога в стаде жеребцов.
Начать с моего ярко-синего «пионерского костюма» (плод трогательной заботливости родителей). Детские штаны в обтяжку до колен, где закреплялись пуговицами. Такая же детская куцая курточка. И белая рубашка с красным пионерским галстуком. Девчоночьи чулки и туфли. Тьфу! Этот костюм был очень хорош на сцене любого клуба — до Колонного зала Дома Союзов включительно, — где дети выступали под музыку, разными словами прославляя родного и любимого товарища Сталина. Но он смотрелся, как шитый золотом мундир среди ватников стройбата. Когда 1 сентября 1938 года я стоял на плацу перед школой в рядах нескольких сотен своих коллег, то выглядел — один-единственный! — как французский маркиз XVIII века в своих штанишках-«кюлотах» среди толпы «санкюлотов» в темных брюках и куртках, как у взрослых. Все поголовно, с первого по десятый класс! Тогда еще молодежь не одевалась так гнусно, как спустя шестьдесят лет, в конце XX — начале XXI века. Но поверьте, эстетикой одежды и тогда даже отдаленно не пахло. На фоне коротких штанишек первоклассников за четыре года перед тем мой костюм еще как-то мог сойти. Но на фоне детско-подростково-молодежной одежды конца 30-х годов, очень похожей на роскошь нарядов современных зэков, это производило потрясающее впечатление!
А кончить и на этот раз приходится моей неслыханной для той среды начитанностью. Мало того, что у меня всегда можно было списать задание или попросить подсказку для ответа у доски на следующем уроке. Вдобавок можно было услышать ТАКОЕ! Со мной было интересно — вот разгадка той загадки, почему я — единственный среди мальчишек школы — остался «непрописанным» почти весь 1938/39 учебный год. К этому надо добавить поход нескольких классов нашей школы в московский Музей изящных искусств. Разговоров про этот поход ранней весной хватило почти до конца учебного года. И почти все справки по сему поводу можно было получить только у меня.
Но мир в этом мире никогда не бывает вечным. Наступил торжественный вечер окончания учебного года. Точнее, не вечер, а день, потому что тогда никаких вечеров и тем более возлияний не было даже у старшеклассников. Во всяком случае, в тех подмосковных школах, где мне довелось учиться. День моего триумфа, когда я принародно был объявлен «лучшим учеником» и даже «жемчужиной школы».
С портфелем в руке, где лежала очередная похвальная грамота и очередная наградная книга, я, радостный, готовый обнять весь мир, пересек Кузьминское шоссе, чтобы сесть на автобус в Перово (наша семья незадолго перед тем переехала из кузьминских бараков в плющевскую стройконтору). И не заметил, что час моего торжества переполнил чашу терпения ревнителей уголовных традиций советской школы.
