Как всегда и бывает, кони вынесли нас, мы прорубились и поскакали дальше, ища место, где эскадрону можно развернуться и пойти на второй заход. Вокруг свистели пули, но снаряды на берег не падали, ни турки ни наши по своим не стреляли. И тут в левую руку словно вонзили огненное шило. От удара я вздрогнул и развернулся в седле, едва не упав на землю. Боль заставила зарычать и пригнуться, в глазах поплыли круги, и я почувствовал, как по руке потекло что-то горячее.
— Генерала ранили! — закричал находившийся рядом Фальк и сразу же подхватил моего мерина под узду. Новая пуля вошла коню в голову и Варвар заржал, припадая на передние копыта. Я едва успел вытащить ноги из стремян и отпрыгнуть в сторону, а конь уже упал на бок, захрипел и задергался в конвульсиях.
Фальк мигом оказался на земле и подхватил меня под руку. С другой стороны ему помогал Снегирь и еще какие-то люди, которые окружили меня и торопливо начали буквально оттаскивать куда-то в сторону.
— Стоять! — я стряхнул с себя чужие руки, сглотнул, оттянул ворот мундира и сделал глубокий вздох, немного приходя в себя. Глазами поискав ротмистра, я нашел его слева, ближе к воде, он гарцевал и всаживал из револьвера выстрел за выстрелом, целясь в кого-то на воде. — Еще один заход, Роман, — закричал я Вышневецкому. Приходилось надрываться, чтобы быть услышанным. Он опустил руку с разряженным оружием и секунду недоуменно смотрел на меня, словно не понимая, что я от него хочу, после чего кивнул и повел эскадрон за собой.
Грохот не смолкал ни на секунду. Странным образом то, что меня ранили, придало солдатам злости и силы. Они сражались яростно и себя не жалели. Драгуны мастерски орудовали штыками. Судя по форме, к ним на помощь пришли три или четыре десятка ракетчиков и артиллеристов. В отдельных местах люди буквально катались по земле, вцепившись друг другу в глотки и орудуя ножами.
Хаос стоял страшный. От криков, стонов, воплей, воззваний к Богу и Аллаху можно было растеряться или оглохнуть. И среди всего этого ужаса вдоль берега летел вперед шестой эскадрон гусар Смерти, оставляя после себя лишь трупы и раненых. Те, кто избежал смерти, выглядели ошеломленными и испуганными. О дальнейшем сражении они уже не думали и начали отходить. Турки отступали, маневр Вышневецкого поставил окончательную точку.
Неприятеля преследовали, резали, кололи и стреляли, но все было ясно и так — мы вновь каким-то невероятным образом удержали брод.
Меня отвели в сторону, в безопасное место. Откуда-то появился наш полковой доктор Кузьмин. Он посадил меня на складной стул, заставил посторонних отойти и ножницами распорол набухший от крови рукав.
— Так, ранение сквозное, ваше превосходительство, пуля пробила трицепс и благополучно полетела дальше. Кость вроде как не сломана, крупные артерии не задеты, — доложил Кузьмин через минуту, осторожно ощупывая руку. Его длинные сильные пальцы ловко обработали рану и принялись накладывать бинт. — Кровь скоро остановится. В общем, свезло вам, Михаил Сергеевич, но в следующий раз удача может и афедроном* к вам повернуться. Не надо вам так рисковать, — неожиданно закончил он. — Что мы без вас делать-то будем?
— Воевать, — кое-как улыбнулся я. Теперь пришла настоящая, без дураков, боль. Рука пульсировала, словно ее поджаривали на сковородке, на лбу выступила испарина, а от потери крови кружилась голова и хотелось прилечь. Подняв глаза, я осмотрелся. Окружало меня человек тридцать, если не больше, все вперемешку, гусары, драгуны, казаки и прочие. Похоже, мое нелепое ранение вызвало среди нижних чинов волнение и желание поквитаться за «своего» генерала. А вот офицеры выглядели недовольными, словно я чуть с жизнью не расстался.
— Можете меня из армии выгнать за нарушение субординации, Михаил Сергеевич, но на позиции я вас больше не пушу, — решительно заявил штабс-ротмистр Кольцов, которого Вышневецкий оставил со мной. — Мне за вас Роман Адамович голову открутит.
— Во-во, вы же у нас целый генерал! Вам в тылу полагается находиться и оттуда командовать! — поддакнул доктор.
— Вы чего меня ватой обкладываете? — удивился я. Ну да, получилось нелепо, какое-то смешное ранение, я не один раз водил эскадроны прямиком на вражеские ружья и все было прекрасно, а тут меня раз, и зацепили. Хотя, подобное неизбежно должно случиться. Мне и так долго везло. — Вроде пока я еще не состарился.
Совсем неожиданно я засмеялся. Окружающие смотрели на меня, как на чудака. «Болевой шок» — шепнул Кузьмин кому-то. А я все смеялся и смеялся, представляя недовольное лицо цесаревича Николая. Не знаю почему, но в тот момент эта мысленная сцена вызывала мой неудержимый смех. А затем я резко замолчал, пришел в себя и выпрямился, оглядывая поле боя.
