Согласен, сцена получилась безобразной, но сдержать себя я не смог. Из-за таких мелочных обид, из-за такого, по сути, предательства, простые люди, которым и дела нет до тех воин, что ведут их императоры, султаны и президенты, расплачиваются своими жизнями. И дело даже не в войне, а в отношении к ней. Кто-то не щадит живота своего, а кто-то сводит счеты и ищет способ подгадить другому.
— Я этого так не оставлю! — громогласно заявил генерал, поднявшийся на ноги с помощью адъютанта. Кнорринг понял, что ему ничего не грозит, а от только что перенесенного публичного унижения пришел в бешенство. Кровь моментально бросилась ему в лицо, щеки покраснели, глаза округлились, а усы буквально вздыбились. — Я старше тебя на двадцать лет! Ты — мальчишка, возомнивший о себе неведомо что!
— Что, на дуэль вызовешь? — лениво поинтересовался я. — Буду только рад.
На это Кнорринг ничего не ответил, лишь дернул кадыком, развернулся и зашагал к своей мягкой коляске, как-то разом осев, сдувшись. Стало ясно, что он уставший несчастный старик, вот только кому от этого легче? Убитым и раненым? За генералом отправилась его свита, которая отчетливо скрывала смущение. Они-то понимали, какими бездушными сволочами выставил их командир.
На берегу повисло потрясенное молчание. Нижние чины и офицеры и сами не верили, что стали свидетелями драмы, какую и в театре не покажут. Но они полностью разделяли мои чувства, в этом можно было не сомневаться.
Да и сам я не верил, что так все в итоге вышло, но ни о чем не жалел и о будущем особо не переживал. Плохо было только то, что таких Кноррингов в нашей армии великое множество. И этот, к слову, еще не самый худший из их племени. Куда опасней те трусливые и бездарные шакалы, кто никогда не воевали, но все же умудрились получить генеральские звезды и теперь командовали, посылая простых людей на убой или давая невыполнимые приказы.
Кнорринг привел с собой два пехотных полка, Архангелогородский и Вологодский, да и корпус Шильдер-Шульднера был уже на подходе. Прибывшие принялись деловито занимать наши позиции и помогать с ранеными. Ломов и Гахович вводили их в курс дела. Сам Кнорринг пытался взять командование на Виде в свои руки, якобы на том основании, что я не в себе, вдобавок ранен и вообще, не отдаю отчета в словах и действиях. Но даже собственный начальник штаба, а также командиры Архангелогородского и Вологодского полков Розенбом и Соловьев слушались с неохотой. Особая же бригада так и вовсе за человека его не считала. Когда Кнорринг сдуру начал распоряжаться, приказы встретили с такой ненавистью, что генерал решил побыстрее ретироваться.
Турки заметили, что к нам прибыла помощь и прислали парламентера, который попросил перемирие на четыре часа, якобы для того, чтобы забрать убитых и раненых. Я согласился, прекрасно понимая, что они просто тянут время и пытаются прощупать наши силы. Но даже последнему штабному писарю было ясно, что Осман-паша свой шанс упустил, ему уже ничего не светит на Виде.
Понимал подобное и сам главнокомандующий турецкой армией. Он носил звание маршала, на турецком оно звучало как «мушир» и получил прозвище Гази — Победоносный. Но за минувшие сутки своего прозвища Осман-паша не оправдал.
К полудню неприятель начал отходить по дороге на юг, держа направление к Яблонице. Я же передал командование прибывшему генерал-лейтенанту Шильдер-Шульднеру и направился со своей обескровленной Особой бригадой обратно в Плевну. Нам всем требовалось восстановить силы, физические и моральные.
Глава 13
Сражение на Виде, как успели прозвать закончившуюся баталию, вызвало немалый общественный резонанс. Конечно, по масштабу и значимости его не прировняли к переправе через Дунай, но взятие Никополя оно всяко затмило. Тем более, факт отступления Осман-паши позволил присудить победу нам, а не туркам.
