Я предупредил его, чтобы он взял кого-либо из конных разведчиков, но он не пожелал, сославшись на то, что всего-то расстояние в 3–4 км. Я настаивал, но он только махнул рукой и поехал. При нашем выезде из села подул сильный боковой ветер слева и началась метель. Справа должны были находиться наши оба батальона, в которых мне еще не удалось побывать. Вскоре показались хаты села Погибляк. Нас никто не встречал на окраине, как это всегда делал я, выезжая заранее квартирьером. Развернув командный пункт, я принялся разыскивать начальника штаба, так как подумал о том, что он уже где-то с командиром попивают самогон. Но найти никого не удалось до самого вечера, пока нас самих не разыскал к вечеру Бунтин. Я сообщил ему о пропаже начальника штаба, тем более что Ершов всегда в своем планшете имел последние сведения о боевом и численном составе, последний письменный боевой приказ командира дивизии, наш полковой боевой приказ, топографическую карту и гербовую полковую печать по истинному наименованию. «Никуда он не денется. Полмесяца находился в окружении и не пропал. Придет». Однако вечером я включил пункт о пропаже начштаба в боевом донесении, но Бунтин не стал его подписывать, и я отправил это донесение только со своей подписью. Прошла ночь, Ершова по-прежнему не было.
19 февраля полк перешел в наступление на Толстые Роги, но был встречен огнем из Винограда, Толстых Рогов и Босовки и понес большие потери. Именно в эту ночь имелись обмороженные и даже замерзшие насмерть, ибо днем шел мокрый снег, а к ночи морозы крепли, и солдатские шинели превращались в панцири. Разрешили на ночь пользоваться для обогрева скирдами соломы в открытом поле, так как не было даже лопат для самоокапывания.
Кажется, на второй день в штаб полка нагрянуло командование дивизии: командир дивизии полковник Крымов, начальник политотдела, начальник особого отдела дивизии. Последовал вопрос к Бунтину: «Где начальник штаба полка? Почему сразу не доложил?» Ответ: «Виноват, не подумал!» Потом спросили: «Кто заместитель начальника штаба?» Я представился. Ко мне тот же вопрос. Я показываю копию боевого донесения. «Почему не подписано командиром полка?» Бунтин снова: «Виноват, исправлюсь». Комдив по телефону спрашивает в штабе дивизии: «Почему не доложили мне боевое донесение полка?» Ответ не был мной расслышан. Комдив отстраняет Бунтина от командования полком и вызывает из 343-го полка заместителя командира полка капитана Склямина, чтобы тот вступил во временное командование.
21 февраля полк снова в селе Репки, поддерживает наступление всеми видами огня 3-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию, но безуспешно. Впереди слышны непрерывные раскаты орудийных разрывов, ведь 17 и 18 февраля окруженные под Корсунь-Шевченковским вражеские дивизии делают последние, отчаянные попытки пробиться из окружения. К началу ввода полка в бой мы не были полностью вооружены, а артиллерии и минометов не было вообще. Вот что мы имели на 21 февраля: винтовок — 507, ППШ — 234, станковых пулеметов — 2, ПТР — 3.
Наконец 27 февраля мы вступили в Виноград. Сразу же я со старшим оперуполномоченным «Смерш» занялся поиском дома, в котором был расквартирован штаб противника. Нам его указали местные жители, а хозяйка подтвердила, что немцы приводили майора в «черном кожухе» (только у него одного был черный полушубок), обыскали, сняли орден, смотрели бумаги, потом отправили на Умань в лагерь военнопленных. В Винограде пришлось мне расстаться вторично и навсегда с бездарнейшим нашим командиром Бунтиным. Что с ним было дальше, никто из однополчан не знает. На прощание его адъютант старшина Борисенко организовал прощальный обед в полку. Хозяйка отварила Бунтину вареники с картофельным пюре и с квашеной капустой. Он пил самогон, закусывая нехитрой закуской, и призвал меня разделить с ним прощальный обед, но я отказался. Он сетовал, что отстранен дважды и не имеет еще ни одной награды (поглаживая на груди знак «Гвардия», который вручался каждому гвардейцу, а он как-никак три месяца слонялся в качестве заместителя командира гвардейского полка).
Я снова, который уже день, тяну лямку в двух лицах при новом временном командире. И он каждый вечер вызывает к себе писаря Валю «для внесения в книгу его учетных данных», но она всякий раз отбивалась от его домогательств, так как была сильной дивчиной и могла за себя постоять. Добавлю, что, когда Ершов находился в плену, прибыл приказ о присвоении ему звания подполковник и о награждении его орденом Красного Знамени по представлению еще за Днепр. Он с майора до подполковника проходил только полгода, а я полтора года непосредственно пребывая на фронте, никак не представлялся им к званию «капитан», хотя моя должность уже была майорской. Это тоже было…» [Конец цитаты.]
Даже Лебединцев недоумевает по поводу того, что в 38 сд никто из командиров не читал боевых донесений, а мне остается только руками развести: как они вообще могли воевать, если не знали, что происходит в частях и подразделениях?
