Шафран ахнула и поднесла руку ко рту, словно ошеломленная таким знаком благосклонности. - Благодарю вас, доктор Элиас. Это так много значит для меня, что я не могу выразить это словами. Я не подведу вас, клянусь.”
“Я уверена, что ты этого не сделаешь, моя дорогая. Просто веди себя как обычно очаровательно, предоставьте говорить мужчинам, и немцы составят о вас очень благоприятное мнение, а значит, выиграет и сама партия.”
“Я сделаю все, что в моих силах. И мне бы и в голову не пришло вмешиваться в мужские дискуссии.”
- Хорошо сказано. А теперь у меня в кабинете назначена встреча. Принеси мне чашку кофе, там хорошая девочка.”
“С превеликим удовольствием.”
Марлиз Марэ пошла варить кофе своему боссу, зная, как он его любит, ведь она уже много раз выполняла эту задачу. Когда она принесла ему кофе, двое других мужчин в комнате решили, что они хотели бы кофе, и она приготовила его для них тоже.
“Вы сегодня очень веселы, Мисс Марэ, - сказал один из гостей Элиаса, когда она протянула ему стакан.
“Я смог сообщить ей хорошие новости, - объяснил Элиас. “И через минуту я поделюсь ею с тобой. Вот и все, дорогая. Теперь ты можешь идти.”
Шафран улыбнулась и ушла. Она действительно была счастлива, как и предполагал этот человек. Слишком многие исполнительные агенты спецопераций видели внутренности различных нацистских штабов, когда их брали туда в плен. Она собиралась войти как приглашенная гостья.
•••
Они сели на поезд, идущий в Гаагу, в вагон, купе которого были отведены для бельгийских участников конференции.
"Это как школьная прогулка", - подумала Шафран. Мужчины из фашистских фракций даже вели себя как стервозные школьницы. Это было то же самое чувство людей, которые знали друг друга много лет, почти неотличимые друг от друга для постороннего глаза, но разделенные горьким соперничеством и амбициями, которые значили все для них и ничего ни для кого другого.
Различные группы демонстративно расположились в отдельных отсеках, не делая попыток смешаться. Это разделение продолжалось до тех пор, пока поезд не прибыл в Гаагу, где Артур Зейсс-Инкварт, человек, назначенный Гитлером правителем рейхс-комиссариата Нидерландов, как теперь назывались Нидерланды, создал свою штаб-квартиру. Но в тот момент, когда они ступили на платформу вокзала и поздоровались с немцами, приехавшими, чтобы отвезти их на конференцию, посетители обнаружили, что их фракции не представляют никакого интереса для Голландии. Они были фламандцами и фашистами. Всем было наплевать на эти тонкости.
Их подвели к небольшому автобусу и отвезли недалеко от отеля, расположенного на площади возле Бинненхофа. Они прошли под транспарантом, висевшим поперек улицы с надписью: V = победа! Германия побеждает на всех фронтах для Европы. Она увидела пустую лавку со звездой Давида, намалеванной белилами на витрине, и надписью “Грязный еврей” рядом. Мимо, опустив голову, торопливо прошла мать, склонившись над тремя детьми, которых она гнала по улице. У всех на куртках были вышиты желтые звезды.
Один из сотрудников ВНВ опустил стекло рядом со своим сиденьем и крикнул: “Мы идем за вами, маленькие жиды! - и откинулся на спинку кресла под взрывы смеха и хлопки по спине.
Когда они подъехали к отелю, Шафран стояла на тротуаре возле автобуса, ожидая, пока ее чемодан разгрузят, и смотрела на площадь. Белые деревянные таблички на кольях были расставлены через равные промежутки по всему периметру. Они говорили одно и то же: Voor Joden verboden. Запрещено евреям.
Единственным пунктом повестки дня в тот день было” ознакомительное " заседание для делегаций из Фландрии и Нидерландов. Они подошли к Бинненхофу, комплексу зданий, в центре которого стояло сооружение, фасад которого можно было принять за средневековый готический собор, с великолепным розовым окном, окруженным другими витражами. Две тонкие круглые башни с высокими остроконечными крышами стояли по обе стороны главного входа, и с каждой башни свисал алый нацистский флаг с белым кругом и черной свастикой в центре. Здесь, в самом сердце голландской демократии и независимости, был неоспоримый символ того, как обстоят дела сейчас.
Голландские национал-социалисты ожидали прибытия своих фламандских собратьев в главном зале. Был накрыт буфет с бутербродами, маринованной селедкой, местным сыром и выпечкой, а официанты в белых куртках стояли за столиками, уставленными пивом и вином. Шафран поняла, что она была единственной женщиной в комнате. Мужчины, не обращая на нее внимания, принялись хвастаться и хлопать по спине. Лидер голландского национал-социалистического движения поднялся на трибуну в конце зала и произнес длинную речь, наполненную подхалимством в адрес нацистской партии и оскорблениями в адрес ее врагов. Шафран находила его отвратительным, но знала, что Марлиз Марэ будет наслаждаться им и поэтому горячо аплодировала при каждом удобном случае.
Не желая отставать, Хендрик Элиас произнес речь, в которой предрассудки были чуть менее отталкивающими, но еще более утомительными. В очередной раз, Maрлиз была перенесена в восторге от энтузиазма.
