Номера на угнанных машинах обычно заклеивались словом «Новороссия». Я помню, к одному из супермаркетов около моего дома подъехало семейство с георгиевскими ленточками на большом золотистом
Распродажа в брендовом магазине
Больше всего меня поражали «их» женщины – женщины в камуфляже, с автоматами и георгиевскими ленточками. Особенно я запомнила одну. Ее даже можно было бы назвать стильной. Худая, высокая, в хороших высоких черных ботинках, стриженная под Энни Леннокс. Блондинка с каким-то неестественно ярко-желтым оттенком волос. И что-то такое было в ее лице. Она одновременно вызывала и отвращение, и жалость. Это и было лицо нашей войны: отталкивающе-истерзанное и очень жестокое.
С «Энни Леннокс» в камуфляже я столкнулась на распродаже перед закрытием на неопределенный срок фирменного магазина
Я хорошо помню день, когда в Донецк вошел Гиркин со своей «победоносной армией Новороссии». Помню, как все завороженно следили у экранов мониторов за его маршрутом из Славянска через Краматорск в Донецк. Я почему-то тогда представила черно-белые кадры из старой хроники Второй мировой – немцы стройными рядами на мотоциклах беспрепятственно едут по Европе. Так и на наших глазах одним легким движением руки Донецк превращался в Славянск.
Я хорошо помню, как в Донецк колонной вошли танки с развевающимися российскими флагами и надписями «На Киев» и «На Львов», как с грохотом они прошли мимо одной из самых популярных открытых террас, на которой восседали остатки донецкой модной публики, замершие с открытыми ртами. Это были снова нереальные кадры из нашего военного фильма. Томный летний вечер, застывшие от ужаса дамы с оголенными плечами и коктейлями в руках, и рычаще-грохочущие танки, проезжавшие мимо.
С приходом Гиркина город замер в непонятно-тревожном ожидании, и невероятные истории слышались одна за другой. На своем внутреннем сленге я называла эти истории «ужасами нашего городка». В одну из них я до сих пор не могу поверить, настолько она нереальна и нелогична. Позвонила моя близкая подруга, сбивчиво, дрожащим голосом стала описывать картину, случившуюся на ее глазах: «На набережной на детской площадке вооруженные боевики положили всех – и женщин, и детей – лицом на пол… Что хотели – неясно, что-то искали… За одну минуту вся набережная опустела».
Позвонила другая подруга, перепуганный голос: «Иду домой, мимо проезжает джип, автоматы со всех окон и стреляют!!! Хаотично! А по проспекту Мира идут танки в сторону центра».
Весь вечер, судя по звуку, где-то совсем рядом с моим домом раздавались автоматные очереди, мне очень хотелось выйти на балкон, выглянуть и посмотреть, что там происходит, но здравый смысл подсказывал, что этого делать не нужно.
Когда стрельба за окном наконец утихла, я долго не могла уснуть, лежала и думала: «Вначале одному психически нездоровому человеку пришла в голову идея стать императором. Потом другому психически нездоровому человеку пришла в голову идея придумать страну „Новороссию“. Потом третий психически нездоровый человек решил почувствовать себя великим военачальником – Стрелком. И ты тут, такой маленький и несчастный, лежишь и думаешь: почему все эти дядьки решили самоутверждаться именно на твоей судьбе?» Ответ, понятно, я на все эти вопросы так найти и не смогла.
А утром меня разбудил крик молочницы за окном: «Молоко!!» Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась.
По дороге в магазин на улице, ведущей к нашему дому, я нашла целую пулю, видимо, она осталась после ночных автоматных стрельбищ. С тех пор стала носить ее в кармане любимых подранных шорт в качестве талисмана. Так все лето с пулей и проходила.
На следующий день после вхождения войск «победоносной армии» я сделала разведочную вылазку в город. Донецк окончательно вымер, на улицах совсем не было прохожих, лишь стаями бродили люди в камуфляже с автоматами, видно было, что Донецк им нравился больше, чем Славянск. На площади Ленина кучка недоумков приветствовала «освободителей» и праздновала «день освобождения Новороссии».
