Донецк 70-х годов. Фото из семейного архива
Донецк 70-х годов. Фото из семейного архива
Мы оба многое потеряли за это время. В его доме в Донецке, построенном им для своей семьи, поселились новые «хозяева жизни», которые теперь спокойно жили среди его семейных фотографий и личных вещей. А он, как я и многие другие, выехавшие оттуда и бросившие свои дома, снимал квартиру, выстраивал бизнес в новых условиях. По-прежнему находясь в разных социальных мирах, мы оказались перед одним вызовом, брошенным нам жизнью. Перед всеми нами стояла общая цель – выжить. Каждый по-своему, каждый на своем уровне, но цель была одна: начать жить сначала и выжить. Я не знаю, как ему хватало сил на все, уж слишком многие от него зависели.
Мы как-то неожиданно стали близкими друзьями. Наверно, мы давали друг другу то, чего нам не хватало в реальной жизни. Я, со своими вечными абстрактными рассуждениями, и он – абсолютно реальный, прагматичный.
Нас объединяли воспоминания о нашем общем классически счастливом детстве, в котором родители были молодыми, деревья большими, мы маленькими, а в нашем городе был мир. И никто никогда в те далекие времена, когда мы играли в «войну» между краснокожими и бледнолицыми, не мог себе представить, что в этот город может прийти настоящая война. Ни он, ни я не были фетишистами, но это было невыносимо больно – осознавать, что у тебя украли физическую часть нашего прошлого. Мы были лишены возможности с ним соприкоснуться, нам остались только эфемерные воспоминания, как кадры старого доброго фильма.
Виделись мы редко, но я знала, что не одна в этом большом городе. Как-то так получалось, что он всегда появлялся в нужное время и поддерживал словом, делом. И когда в моей жизни появился шанс снять отдельную квартиру на очень выгодных условиях, но я пока не могла позволить себе даже эти выгодные условия – оплату квартиры он взял на себя. Я помню, как я долго плакала от нахлынувших чувств, когда он передал мне деньги. Я прекрасно понимала – сколько ответственности и за скольких людей было на нем.
Он был и другом, и братом, и я сама даже никогда не могла сформулировать все те чувства, которые я к нему испытывала. Да это было и не нужно. Просто он был в моей жизни, и это было здорово.
Моя новая съемная квартира была очень похожа на мою, оставшуюся далеко в Донецке. Мне здесь все напоминало дом: и планировка, и книги, и картины, и даже бамбуковая этажерка. Все казалось таким привычным и родным. Милые улыбчивые соседи, чистый подъезд, уютный двор. Подол меня далеко не отпустил, новая квартира располагалась по другую строну Щекавицы. Из окна была видна София, а вниз от дома спускалась одна из самых древних улиц Киева – Олеговская, где-то здесь, по преданию, и был захоронен вещий Олег.
С переездом на новую квартиру я с радостью окунулась в некогда привычный для меня быт, теперь воспринимавшийся как бесконечное счастье: проснуться в пустой квартире, по которой не ходят люди, именуемые твоими соседями, в чем хочешь выползти на кухню, в которой никого нет, долго-долго пить кофе, тупо и также долго-долго смотреть в окно, созерцая купола Софии, виднеющиеся вдали за окном. Все это были уже давно забытые мной вещи в моей переселенческой данности, и я наслаждалась каждым мгновением своего нового бытия.
По удивительному стечению обстоятельств новое съемное жилье оказалось именно в том месте, откуда и началось мое знакомство с Киевом много-много лет назад. Здесь когда-то жили мои друзья, и я у них часто останавливалась. Я, можно сказать, вернулась назад к своим истокам. Место было знакомым и очень родным. Квартира была оплачена вперед на несколько месяцев, следовательно, у меня, при любом стечении обстоятельств, было время, чтобы прийти в себя и привести свои дела в порядок.
Разбирая вещи, я случайно наткнулась на молитву, написанную рукой моей тети. Молиться я не умела, мои мысли всегда уходили куда-то далеко. Я смотрела на этот уже потертый листок, исписанный правильным тетиным почерком, и думала: «Почему мы не понимаем, как нам дороги люди – когда они рядом?» Я была плохой племянницей, приходила только, когда надо было что-то сделать, звонила редко. Сейчас тоже звоню редко, но уже по другой причине – боюсь разреветься.
Тетя была глубоко верующим человеком, очень сильным духом. Она тяжело болела, пять лет уже не выходила из дому. По дому она с трудом передвигалась на ходунках. Одной из немногих радостей в ее жизни был приход батюшки.
Когда начались все эти наши события, батюшка пришел в очередной раз, чтобы ее исповедовать. Он был из Московского патриархата и начал вещать: «Русские придут, все будет хорошо». Тетя недоуменно ему возразила: «Батюшка, так ведь это же будет война», – а он ей в ответ снова заводит песню: «Не бойтесь, войны не будет, русские просто придут, все будет хорошо». Когда священник ушел, тетя сказала, чтобы к ней больше его не приводили.
