Как только упал железный занавес и в СССР хлынули товары со всего мира, эти заводы превратились в свалку индустриального хлама, закрыть который было дешевле, чем поддерживать или модернизировать. Приватизация неэффективных заводов позволила их новым владельцам урвать свой кусок от их остаточного потенциала, но не создала сама по себе нового технологического уклада. Исключением стали только сырьедобывающие предприятия, продукция которых шла на мировой рынок: вся остальная советская экономика приказала долго жить. Это должно было произойти 15 годами раньше.
3. Был ли СССР обречен или его можно было спасти? Коткин напоминает, что в своем реформаторском порыве Горбачев сосредоточился на том, чтобы ослабить консервативные силы в советском руководстве. Ради этого он в 1989 г. создал и занял пост президента СССР, отобрал руководящие функции у КПСС, вернув их Советам народных депутатов.
Парадокс в том, что в отсутствие той идеологической и организационной скрепляющей силы, которой была КПСС для Советского государства, власть стала работать, как этого и требовала (никогда на деле не исполнявшаяся) советская Конституция: как федеративное, а не унитарное государство! Экономический коллапс и явная неудача горбачевской перестройки оттолкнули от него региональные элиты, которые в итоге взяли курс на отделение от тонущего союзного Центра. А конституционный федерализм сделал этот дрейф вполне законным. Горбачев не решился применить силу, чтобы его остановить. В результате самая мощная в нашей истории держава перестала существовать в течение нескольких лет.
Была ли альтернатива? Конечно, да: китайский путь рыночных реформ при сохранении политической диктатуры, цензуры, однопартийной системы. Но шестидесятник Горбачев с его идеалом «социализма с человеческим лицом» этот вариант отверг. Ценой стала гибель державы.
Книга российского политического философа и аналитика Бориса Межуева, вышедшая в 2013 г., посвящена перипетиям отечественной политики периода «инноваций и модернизации» 2008–2012 гг. По задумке либеральных политологов и экономистов, этот период должен был стать своеобразной «перестройкой № 2». Должен был – но не стал! Слишком хорошо выученным нашим обществом оказался урок первой перестройки, завершившейся «победой протестных сил и последующим крахом государства, обвалом экономики, явным ослаблением суверенитета страны и обнищанием значительной части населения». Такое фиаско сформировало у нас настоящий «исторический невроз», выражающийся в широко распространенных опасениях и «низов», и «верхов» насчет того, к чему может привести политическая модернизация и либерализация.
И наоборот, антипутинская оппозиция уроков перестройки не выучила: она не смогла толком объединиться, выдвинуть харизматического лидера, представить свои лозунги и требования в виде интересов большинства россиян. Даже по собственным декларациям участников движения «белоленточников» это было выступление «креативного класса», то есть меньшинства «лучших людей», страшно далеких от нужд и настроений общества в целом. А нравственной силы и статуса «образцового класса», которыми располагала советская интеллигенция, ее наследники – «приличные люди» нулевых годов – и подавно не имели. Таким образом, повторения перестройки не получилось. Тем интереснее разобраться, почему и как стала возможной та самая, первая перестройка 1985–1989 гг., которой и закончилось существование советского государства.