У Зелмы Валевскому было удобно скрываться от публики и журналистов, не лезших в личное, — к счастью, у подводников закон к этому строг. И Арт пользовался возможностью просто развалиться в кресле, пока работает за планшетом хозяйка маленькой квартиры со стенами, изображающими коралловый риф под водой. Объёмные барельефные рыбы скользили по жемчужно-серой поверхности стены, шевелились, затаившись в жгутах фантастических водорослей. Стены меняли цвет в зависимости от времени суток.
Тёмные глаза Зелмы прикрывали подвижные веки, глаза казались узкими и неестественно длинными. Валевский находил их выражение диким. Странно, как он раньше не замечал?.. Эта женщина лишь однажды позволила себе быть необузданной, и он повёлся, и уступил. Но нельзя дважды войти в одну реку: прежнего чувства не было. Наоборот, закончилось всё каким-то отупением; обоих терзала смутная, но ощутимая вина перед канувшим в безвестность Эйджи. Инсуб оставался им дорог, каждому по-своему. Вот, пожалуй, главная причина встреч этой пары — вместе легче было пережить утрату.
…Валевский постоянно вспоминал лицо аргентинской певицы, её открытый в пении рот со слегка трепещущими от сдерживаемого чувства свежими и полнокровными губами. Ему хотелось видеть эту женщину снова, снова вдохнуть аромат её духов, и мягкий запах головки ребёнка, которого держал на руках… Он буквально разрывался от противоречивых желаний, мешавших планировать будущее.
…Ближе к ночи в его квартире на виде-о возникло бледное лицо Зелмы-Даугавы:
— «Волной, гонимой бурями, явись!» — таинственно произнесла она, и цитата из модной поэмы прозвучала зловеще.
Она хотела сообщить что-то важное. Нужно было встретиться.
Арт вошёл в скоростной лифт, и через бесчисленное количество этажей и улиц-тоннелей, через миракль просторной панорамы Союза, пробивая энергетические мембраны ложных изображений перспектив улиц, прибыл в новострой: в восточный сектор расширявшегося столичного рифа, отвоёвывавшего всё новые площади у бездны.
Привычно отыскал дверь Зелмы.
Оставалось ещё немного времени до возвращения хозяйки.
Валевский почувствовал, что тревожится и голоден, или наоборот, голоден и потому взвинчен, и спустился в ближайшее кафе. Там заказал суп минестроне, но без фенхеля, — для Зелмы, и руллы, всё в термопосуде. Опустил в пакет бульонные чашки. Он любил руллы за изысканность упаковки, за прилагавшиеся к ним салфетки, ножи и фигурные ложки: всю ту церемонность, с которой полагалось поедать кушанье, напоминающее большие пельмени с пряной начинкой, и отлично дополнявшие вкус пюреобразного густого супа с плавающими цветными звёздочками овощей.
Задержался, чтобы подождать заказ: минестроне без фенхеля должен был придти из северо-западного сектора «Атлантик», а это занимало чуть больше времени. Арт посмотрел на витрину, соблазнился пышными свежими пирогами с начинкой, прихватил каждого по куску, рассчитался своей карточкой и поднялся в квартиру.
Зелма ещё не вернулась.
На его запрос пришёл ответ: «Ужинай без меня».
Понятно: видеофон подал изображение Валевского на входе с упаковкой от «Гурмана».
К тому времени, когда явилась Зелма, Арт был сыт и предложил ей содержимое пакета. Зелма отказалась. Ей было не до еды.
— Тебя показывают по всем уличным виде-о в вечерних новостях, сказала она и добавила:
— Да, теперь понимаю, почему герой должен быть один.
Тёмными мудрыми глазами глянула на Валевского.
— Герой должен быть один… — откуда фраза? — отозвался тот.
— Так назвали свою книгу два соавтора из двадцатого века, Олди, — создатели нео-легенд. У Геракла, заявили они, был брат-близнец, на пару с которым он совершал свои подвиги.
— …герой должен быть один… — с горечью повторил Валевский.
Внутри натянулась тонкая струна, лицо полыхнуло жаром, он взорвался:
— Да я проклинаю свою славу миротворца! Это я, я виноват во всём, что случилось с Марком, я подставил его! Нужно было пометить своим именем информацию из архива, принять всю вину на себя, а не выжидать в глупой и трусливой надежде!..
— Невозможно. Знаешь это сам. И Марк не допустил бы ничего подобного. Он позаботился даже о том, чтобы ты не стал свидетелем его ареста.
Марк!
Он всё предвидел, всё просчитал…
— Больно же ты бьёшь! — прошептал Валевский, — для этого меня позвала?
— Прости, Арти, я больше не могу притворяться. Всё так плохо! Марк слишком глубоко завяз в этой войне. Но к тебе его арест не имел никакого отношения. Накануне тебя видели выходящим из о-тэ чуть ли не в обнимку с генералом Оберманном, потому и не решились схватить сразу. А потом было поздно. У них просто не дошли руки… Не вини себя. И прости мне эту выходку, если можешь…
Арти понял и простил её выпад: эта женщина любила Эйджи.
— Выпей воды. Ты в порядке? — сказал он, со стаканом в руке подступаясь к ней, несчастной и подавленной.
Зелма призналась:
— Мне нездоровится. Арт, я узнала, где Марк.
— Что же ты молчишь?! Что ты узнала?!
— У меня месяц ушёл на поиски рыжего…
