Мне приходит в голову остановить поток ассоциаций, которые вызывает его рассказ, но ассоциации ― как дождь, их можно остановить, только стреляя по тучам.
Художник говорит:
― Командира, который настроился против меня вместе с замполитом, в принципе, доставало даже не то, что я плохой воин. Ко времени, когда он обратил на меня внимание, я уже нарисовал огромное количество плакатов по всему полку, и мне периодически прибавляли зарплату. Но для того, чтобы легально поднять мой армейский доход, мне все время повышали квалификацию. В итоге, командира взбесило то, что я был бюджетный специалист высшего класса, который не умел шапочку танкиста надеть…
― Извини, перебью, ― говорю я, все еще отмахиваясь от мыслей о Чьяпасе в горном бою, ― в срочной армии реально получить какую-нибудь полезную специальность?.. Ну, если призывник не художник?
― Ай, ага… ― художник безнадежно машет рукой, ― по кому тут после армии стрелять-то?
Я пожимаю плечами.
― Нет, ну вообще… военное обучение как-то применимо в мирной жизни?
― Ну, да, скажем, если ты любишь технику, наверное, обучение на машинках будет тебе полезно. Ковыряешься в двигателях, чинишь танки. Их там полно. В этой роли ты в армии нужен. А когда приходишь домой, можешь, не знаю, автосервис открыть.
― Значит срочная служба ― это сеть двухгодичных курсов по автосервису, ― говорю я, не сомневаясь, что однажды мне дадут титул самой белой (и пушистой) блондинки.
― Да нет, ― без тени брутальной мудрости отвечает художник, ― срочная армия нужна государству, чтобы отправлять свои политические нужды.
― Так части же не всегда стоят на границе!..
― Да, но вот смотри, например, мы стояли в Чехословакии. Учебная армия или нет, а в чужой стране было размещено наше вооружение. Эти хреновы танки, которые ты, кажется, вечно сидишь и чинишь… Они стреляют… ― художник чешет макушку, ― в руках призывников, которые ни хрена не умеют, танки плохо стреляют, но все-таки, зелень… Ракеты, от которых в лесу деревья сохнут, они тоже летают. И вся остальная военная фигня худо-бедно работает. Почему страны вечно требуют вывода войск? Местные жители воспринимают эту типа учебную армию как оккупацию. Это изнутри она кажется ― йёпть, первый курс, штаны на лямках. Чехи не хотели с нами здороваться. Наше государство выплачивало большие штрафы за ущерб тамошней природе, за погибших мирных жителей.
У меня отвисает челюсть.
― Да, что ты удивляешься? Когда я служил в Чехии, был случай. Наша машина сбила мотоциклиста, чеха. Чех нарушил дорожные правила раз семь: обгонял по встречной, превысил скорость… Погиб. Наши выплатили за него огромный штраф, а парня, который вел грузовик, посадили на пять лет в дисциплинарный батальон. Большой разницы с концлагерем нет, я уже говорил. В дисбате ты вовсе без прав. Один на один с природой. Зимой холодно, летом жарко, пищи нет, вокруг волки. Очень жесткий режим, идиотская работа. Типа каторги. После срока в дисциплинарном ты еще дослуживаешь то, что не дослужил в армии. И за тобой еще числится судимость. Короче, тюрьма в квадрате, семь лет вон из жизни. А тот парень, водитель грузовика, который сбил чеха, перед рейсом двое суток не спал. Его заставили развозить солдат внеурочно, и он развозил. Но не офицерам же отвечать. Офицеры типа отреагировали, посадили виновного. А парню уже надо было домой уезжать, он ждал приказа. Не знаю, что с ним дальше было.
Пару минут мы грустим.
― Или там еще была девушка, по соседству с гарнизоном. Чешка. Она объявила, что ее изнасиловали русские солдаты. Нас построили, тысячу человек, или сколько там было… Чешка ходила вдоль строя, опознавала. В любого, кого она ткнет, никто разбираться не будет, с радостью отдадут под суд, как насильника-оккупанта. Хотя никто эту тетку в глаза не видел. За территорию полка пачками никто не ходил. Не было ни увольнительных, ничего. Все сидели за заграждением, наружу попадали только, когда вывозили на учения, но это под присмотром, или в исключительных случаях, ― художник ерзает, ― я, например, выходил, когда у меня была работа вне территории. Мне давали пропуск, и я мог выйти. Перед выходом в город солдаты еще грузили мне кучи барахла, которое можно продать чехам, потому что это халява, знаешь, выйти и самостоятельно пройтись, прогуляться. А в остальном, как на зоне, небо в полосочку. А она пришла и выбирала, кто ее изнасиловал. И каждый понимал, что ей стоит только палец поднять, и ты ничего не докажешь. Никаких прав. У солдата нет адвокатов.
― Ну, выбрала кого-нибудь?
― Нет, ― смиренно говорит он, ― она всех обошла и сказала, что не нашла.
По спине у меня почему-то пробегают мурашки.
