― Ненадолго, до завтрашнего утра, ― с достоинством сказала она, ― это и будет вознаграждение.
Я обрадовалась. В конце концов, у меня давно не бывало гостей. Девушка стащила с себя плащ и протянула мне руку:
― Рената.
― Лопухова, сценарист, ― я пожала ее руку, ― бьюти-редактор…
Ощущение от ее присутствия все еще было странным.
Словно старая гостиница на краю штата Мэн, в которой никто не останавливался со времен первых хиппи, я вдруг всполошилась и начала вспоминать, где у меня самые новые простыни, лучшие мочалки и гели для душа. На полдороге, ломанувшись было в спальню, вспомнила, что в ванной у меня все еще горят умершие души.
― Простите, ― спросила я, ― а что произошло с вашим домом?
Я снова уселась на трюмо. Я спросила так, чтобы у нее не зародилось ни малейшей догадки о моей внутренней суете про простыни и мочалки. Я почувствовала, что так радоваться непрошенному ночевщику не просто неловко, а отдает беспросветным идиотизмом.
― Я объясню, ― сказала она.
Я кивнула и незаметно задвинула ногой за сапоги свой повседневный старый кроссовок. Гостья вдруг заломила руки.
― Нет, ну в самом деле! Я вас не стесню? ― с ретровым придыханием спросила она.
Я аккуратно пожала плечом. В смысле: кто вас знает, ночных лунатиков и бездомных рекламных фиф.
― Я попала в непредска… в ужасную ситуацию, ― набрав в легкие много воздуха, выдохнула она.
Я покачала головой, опять стреляя глазами по сторонам.
― Об этом я уже догадалась, ― я хмыкнула, давая понять, что ее поведение странно. Что такая просьба просто ни в какие ворота. Что этого не позволяют себе даже бомжи. Имхо.
― Понимаешь, ― она вдруг без разрешения перешла на «ты», ― кстати, у тебя есть телевизор?
Я подняла бровь.
― Нет.
― И никогда не было?
― Был, ― вот тут я уже честно не знала, что думать, ― был, примерно в детстве. Сломался.
Рената даже похорошела, хотя с ее фейсом такое трудно представить.
― Как хорошо! ― воскликнула она, ― поболтаем!
― Я только ванну солью, ― буркнула я и метнулась в открытую дверь, откуда все еще валил цветочно-фруктовый дух.
На этой неделе у меня было двое суток на телевидении. Команда наших сменщиков ушла в отпуск. Ведущие, режиссеры, обозреватели, редакторы по гостям ― все смешались в едином трудовом творчестве. Приходилось выходить в смену чаще.
Раскладывая листики с официальными сводками новостей по часам (этот метод мне посоветовал сценарист из соседней бригады)… Чтобы было понятней ― перед тем, как начать работать, новостник приносит пачку распечатанных новостей ТАСС, ты раскладываешь эти бумажки с информацией веером по столу и, не отвлекаясь от составления подводок, вынимаешь нужную новость в нужный момент, чтобы красиво ее описать. Новостей куча, из них нужно составить логичный сценарий и интересный текст, который потом в прямом эфире без запинки прочитает ведущий. Проделывая все это, ты ощущаешь себя творцом грядущего дня и одновременно крупье. Ставки сделаны, господа! Новостей больше не принимаем!.. Я думала о Ренате.
Пусть это покажется невероятным, пусть я кажусь круглой кретинкой. Возможно, мне уже давно надо было завести пуделя. Или попугая. Кстати, недавно я познакомилась с попугаем Юрия Гагарина. Попугай Гагарина ― девочка. У нее зеленая спина и синяя голова. Она любит печенье и петь под гитару. На счет возраста, могу ошибаться ― не то 300, не то слегка больше, попугай ― древняя профессия. Попугаиха Гагарина теперь живет в семье работника архивного музея. Знала бы я раньше, что познакомлюсь с ней, ни за что бы не наделала ошибок в фамилии космонавта, когда писала про него школьную стенгазету. Верно же, что человек лучше усваивает то, с чем связаны ассоциации. Швейцария ― шоколад, коньяк ― Шустов, Маяковский ― морковка… Гагарин ― попугай…
Рената прожила у меня несколько дней, почти неделю. Это получилось как-то само собой. При этом меня не покидали смешанные эмоции. С одной стороны, меня грызло чувство соперничества, когда она первой запиралась в моей ванной. С другой ― мне казалось, что я должна ее холить, и это единственно правильный вариант моего личного выживания.
Мне никогда не хотелось собаку! Клянусь! Хотя, стишки в ранней юности я писала, то есть, развивалась, как все. До сих пор смею тешить себя надеждой, что мои стишки не были переходным сентиментализмом. Постмодернизм, деконструктивизм, пунанизм, как у Джессики Холтер, или матерный феминизм, как на фестивале Арт-Клязьма ― все, что угодно. Я писала эротические стихи, под Илиаду.
Значит, это была классика.
Пудель ― это, боюсь, следующий естественный этап женского развития. Впрочем, если бы ни Бен Ладен, у меня были бы дети. А так как, в связи с мировой обстановкой, я практически жертва Хиросимы, облученная страданьем и одиночеством, то пудель, это как раз по мне. Я сочла приемлемым считать, что привязанность к бездомной Ренате ― это мне бог послал.
