— Нейтрализатор молекулярных связей, — терпеливо повторил старик. — Мой генератор излучает особое СВЧ-поле, которое почему-то действует на вещество как кислота. Связи молекул рвутся, и любой материал рассыпается в атомарную взвесь.
Геннадий Терентьевич направил маузер на алюминиевую крышку от кастрюли, лежащую на полу, и она на глазах осела, рассыпалась в серебристую пыль. В деревянном полу на этом месте образовалась ямка.
— Ты тут всё издырявил.
— Почитай год экспериментировал.
— А если сарай рухнет?
— Генератор слабенький, от двенадцативольтового аккумулятора работает, — ухмыльнулся Геннадий Терентьевич, довольный произведённым на внука впечатлением. — Предел прямого действия метров пять всего. Я сейчас собираю неймс помощней, метров на сто бить будет.
Афанасий с интересом взял в руки тяжёлый маузер.
— Дед, а ведь это оружие, соображаешь?
— Чего ж не сообразить? Не дурак поди, потому и секретничаю. Даже в патентное бюро заявку не понёс, решил сначала с тобой посоветоваться. Ты там в ЧК служишь, замолвил бы словечко начальству? Может, заинтересуется.
Афанасий вспомнил, что ему предложили перейти в другое ведомство, но вслух говорить об этом не стал. Взвесил маузер в руке, наставил ствол на колесо от велосипеда, висевшее на стене. Курок мягко просел под пальцем.
Треть колеса — обод, спицы, резина — посыпалась блёстками на пол, в стене сарая за ним появилось углубление величиной с кулак.
Геннадий Терентьевич отобрал у внука маузер.
— Наделаешь дырок в стенах — ветер свистеть будет. В лес пойдёшь, там и потренируешься. Так что, поговоришь со своими чекистами?
— Обязательно! — пообещал Афанасий, с чувством обнимая старика. — Ох и головастый ты мужик, дедуля! Сколько же на твоём веку изобретений?
— Кто их считал? С полсотни, наверное, наберётся.
— Я похлопочу, чтобы тебе орден дали как народному умельцу России.
— Да зачем он мне нужен, орден? — отмахнулся старик. — Не заради орденов дело делаю. Жаль только, что чиновник нынче совсем дурной пошёл, без мзды в ус не дунет. Я от их брата во как настрадался! — Геннадий Терентьевич чиркнул пальцем по горлу. — Один раз только нормального человека встретил, в администрации Костромы, да убили его вскорости. Ну, что, внучек, пошли пообедаем?
— В баньку бы сходить, попариться. У Вавиных банька ещё стоит?
— Стоит, Санька её усовершенствовал, газом топит, я к ним почти каждую субботу заглядываю.
Старик завернул маузер в газету, спрятал в тумбочку.
Вышли из сарая, Афанасий занёс свою сумку в горницу, огляделся, припоминая детали обстановки, ни капли не изменившейся с момента его последнего визита, всей грудью вдохнул воздух, полный запахов детства, и пробормотал:
— Дома я!
Обедали на веранде.
Геннадий Терентьевич ожил, разговорился, обрадованный встречей с внуком, Афанасий слушал, неторопливо хлебая овощной суп, и задавал вопросы. Больше всего его интересовала судьба бывших школьных и уличных приятелей, с которыми он провёл самые лучшие детские годы.
— Петро Лившиц здесь? Я его после школы не видел ни разу.
— Петро, по слухам, важный деятель, в Министерстве образования в Москве окопался.
— Это на него похоже, замашки у лопоухого были отцовские — везде командовать парадом, он лучше всех историю знал. А Вовка Зыс?
— Приезжал как-то, директор завода в Нижнем Тагиле.
— Ух ты, молодец, добился своего. Помню, он ещё в пятом классе рвался отечественное производство поднимать. А Олежка Щедрин где, не знаешь? Сколько мы с ним чижей по огородам похоронили! Я проехал мимо его дома, никого не увидел, думаю вечерком зайти. Валик Баранов?
— Умер.
— Да ты что? Он же здоровый был бугай.
— У них мор на всю семью пошёл, все перемёрли.
— А Олег?
— Олег приезжает часто, в отличие от тебя, ко мне заглядывал, про тебя спрашивал. Он МИФИ окончил, где-то в метеорологах вроде бы подвизается, а где — не помню. По-моему, где-то в Подмосковье. Хороший парнишка, вежливый, уважительный. Батя его тоже ко мне захаживает, учительствует в нашей средней школе, географию преподаёт.
— Он и тогда географию преподавал, когда нас в белый свет выпускали. — Афанасий помрачнел. — Вместе с отцом.
Геннадий Терентьевич молча встал, ушёл в дом и вернулся с графинчиком, на дне которого плескалась прозрачная жидкость, и двумя стаканчиками.
— Давай по глоточку, помянем родимых.
Афанасий сжал зубы так, что они заныли.
Отец умер от рака десять лет назад, а мама ушла за ним следом через год, не смогла пережить потерю любимого человека.
— Вечная память, Жорушка и Аннушка!
Старик прослезился.
Глоток водки обжёг нёбо, колючим шариком скатился по пищеводу в желудок.
Голова затуманилась почти мгновенно, на душе стало легче.
— Хапилин вернулся, — вспомнил Геннадий Терентьевич, отняв от носа корочку хлеба. — Помнишь, рыжий такой, даже летом в кепке ходил.
— Да уж. Кепка у него была знатная.
— Солидный такой стал, потолстел, главным редактором нашей районной газетёнки работает.
— Это здорово, — оживился Афанасий. — Давно рыжего не видал. Он и в школе всегда что-то писал, во всех литературных конкурсах участвовал. К нему первому пойду. А из девчонок кто остался?
