Развод… Сколько семейных пар прошли этой боевой дорогой. Одни расстаются мирно, не калеча ни свои души и жизни, не разбивая сердца своих детей. Другие пары вступают в затяжную, разрушительную войну, после которой остается только холодное пепелище. Благополучное в прошлом семейство Роузов избрало второй путь — войну…
Холодный дождь хлестал по обшитому вагонкой фасаду старого дома, барабанил по оконным стеклам. Как и все, кто сидел в этом сыром салоне, похожем на театральный зал благодаря деревянным креслам с откидными сиденьями, продавец аукциона то и дело поглядывал в окно, возможно, надеясь, что очередной порыв дождя разобьет стекло и прервет это ужасное представление.
Оливер Роуз сидел возле прохода, в нескольких рядах от подиума, вытянув длинные ноги вдоль обшарпанного деревянного пола. Салон был заполнен меньше чем наполовину, пришло всего человек тридцать. Подиум за спиной продавца, словно после бомбежки, был усеян рассортированными вещами, принадлежавшими семье Баркеров, последний из которых прожил достаточно долго, чтобы часть этого хлама успела подняться в цене.
— …подлинное бостонское кресло-качалка, — упрашивающе бубнил продавец хриплым голосом, указывая на сильно потрепанное кресло в виндзорском стиле [1]. — Производства фирмы "Хичкок, Альфорд и компания", одной из лучших, кто выпускал кресла и стулья, — он мрачно оглядел молчавших покупателей, уже не надеясь, что кто-то подаст голос. — Черт, — бросил он, — это же действительно подлинник.
— Десять баксов, — произнес надтреснутый женский голос. Он принадлежал даме из первого ряда в грязном ирландском свитере.
— Десять баксов? — возмутился продавец. — Да вы посмотрите, какое тонкое плетение на спинке, а этот витой ободок и такое удобное сиденье…
— Ладно, двенадцать с половиной, — раздраженно бросила дама. Она обычно покупала большую часть выставлявшейся здесь мебели, и Оливеру казалось, что и этот аукцион устроили специально для нее одной.
— Все это явно отдает дерьмом, — послышался шепот. Он принадлежал краснолицему янки, сидевшему рядом с Оливером. — Это потому что дождь. У нее антикварный магазин в Провинстауне [2]. Сейчас она скупит здесь вещи за бесценок, а потом втридорога всучит их туристам.
Оливер кивнул, прищелкнув языком в знак согласия, и подумал, что этот дождь на руку и ему. Большинство туристов, съехавшихся в Чатем [3]в четверг и пятницу в надежде приятно провести на пляже уик-энд, на который приходился и День поминовения [4], к середине дня из-за непогоды уже разъехались. В "Крутой волне", где Оливер подрабатывал сезонным официантом, зал для воскресных обедов выглядел так, словно сейчас мертвый сезон. Размеры его чаевых были под стать общей атмосфере в городе.
Но погода на полуострове Кейп-Код изменчива, и Оливер привык к этому. Будучи студентом в Гарварде, он каждое лето работал в "Крутой волне", балуя себя посещением таких вот аукционов в те дни, когда погода не позволяла валяться на пляже. Он особенно любил торги имуществом из старых особняков, проводившиеся после того, как там умирал последний владелец. Он редко мог позволить себе купить что-нибудь, хотя иногда ему удавалось приобрести какую-нибудь стаффордширскую [5]статуэтку практически за бесценок.
Оливер вырос в окружении четырех женских фигурок из стаффордширской керамики, изображавших четыре времени года, облаченных в белые одеяния. Они глядели на него из-за стеклянных створок китайского шкафчика в гостиной его матери, в память о том, что его отец проходил военную службу в Англии. Однажды он разбил Весну, которую вытащил из шкафчика, повинуясь тайному подростковому желанию потрогать груди маленькой леди; фигурка выскользнула из рук и, упав на пол, осталась без головы. Он с детства умел и любил мастерить, поэтому проделал замечательную операцию при помощи клея, и мать так никогда об этом и не узнала.
Теперь, словно повинуясь чувству какой-то вины, он собрал собственную скромную коллекцию: несколько обычных фигурок спящих младенцев и неизменный моряк с женой и ребенком. Он также прочитал кое-что об этих статуэтках и, хотя сейчас они были относительно дешевы, надеялся, что когда-нибудь поднимутся в цене.
Продавец протянул руку за статуэткой, изображавшей боксера, и поднял ее над головой. Затем, надев очки, прочитал в списке:
— Стаффордширский фарфор. Боксер Крибб. Был чемпионом Англии в 1809 году…
Оливер замер. Этот идиот разбил пару, подумал он, потрясенный невежеством продавца. Крибб был белым. В паре с ним шла черная фигурка, Мулинекс, бывший раб, который дважды дрался с Криббом и оба раза проиграл. Оба боксера в свое время были увековечены в карикатурном виде на рисунках, в керамике и в таких вот статуэтках. Их всегда изображали вместе, лицом друг к другу, с поднятыми кулаками.
— Пятнадцать баксов, — крикнула дама из первого ряда.
Продавец посмотрел на фигурку и пожал плечами. Оливер знал, что она — не произведение искусства. Простой сувенир, проданный, может быть, за двухпенсовик каким-нибудь неизвестным гончаром из забытого Богом переулка. Продавец высокомерно оглядел аудиторию, очевидно, желая ускорить торги.
— Пятнадцать, — прокаркал он. — Начальная цена — пятнадцать. Кто-то сказал шестнадцать?
Оливер поднял руку. Продавец улыбнулся, возможно, довольный его молодостью.
