Идеологический аспект не мог оказывать большого влияния на политику в странах, принадлежавших к числу парламентских демократий. Однако известное влияние имели различные варианты идеологического оправдания колониальной экспансии, а также «фашодизм» — давнее чувство недоверия англичан и французов друг к другу, иногда граничившее с явной враждебностью. Эти идеи и эмоции, разумеется, не могли напрямую определять политику великих держав, но при оценке действий политиков и дипломатов того времени следует учитывать, что они сами часто разделяли подобные представления.
Таким образом, проблемы Ближнего Востока занимали вполне определенное место в комплексе осознанных государственных интересов Великобритании и Франции. Однако относительно четкими были только общие принципы их политики. Изученный материал позволяет сделать некоторые выводы о механизме принятия конкретных политических решений. Во Франции этот механизм характеризовался, с одной стороны, высокой концентрацией власти (начиная с Мильерана, все премьер-министры одновременно возглавляли и МИД), а с другой — большой зависимостью от общественного мнения и расклада сил в палате депутатов. Над каждым французским кабинетом постоянно висел дамоклов меч вотума недоверия, и французские политики часто ссылались на эту опасность во время переговоров с англичанами (например, именно так поступил Лейг, говоря о невозможности ратификации Севрского договора). Но палата депутатов в тот период надежно контролировалась правыми силами, что исключало возможность резких колебаний внешнеполитической линии, несмотря на министерскую чехарду. При отсутствии четко структурированной партийно-политической системы во Франции большое влияние приобрели неофициальные «группы давления». Восточная политика страны сначала находилась под сильным воздействием «колониальной партии», стремившейся к захвату Сирии и Киликии; а потом — концессионеров, банкиров и рантье, готовых уступить Киликию ради экономических выгод в Турции. Так произошла определенная смена приоритетов французской внешней политики.
В Великобритании при коалиционном правительстве реальная внешнеполитическая власть сосредоточилась у Керзона и Ллойд Джорджа. При общности взглядов на основные задачи британской политики на Востоке они расходились во мнениях по поводу средств их выполнения. Ллойд Джордж делал ставку на успехи греческого оружия, а Керзон предпочитал опираться на собственные силы Англии и дипломатические методы. По сути дела, греко-турецкую войну можно назвать «войной мистера Ллойд Джорджа», поскольку именно британский премьер-министр стоял у ее истоков (высадка в Смирне в мае 1919 года) и он же публично поддержал Грецию накануне ее разгрома (речь в парламенте в июле 1922 года). На Парижской конференции британский премьер фактически монополизировал право принятия решений, затем довольно долго английская политика характеризовалась очевидной двойственностью. После сражения на Сакарье линия Ллойд Джорджа потеряла шансы на успех, и ближневосточные проблемы стали прерогативой Керзона, который в Лозанне действовал уже совершенно самостоятельно.
Другие разногласия внутри британского кабинета оказывали значительно меньшее влияние на политические решения. Так, явно протурецкая позиция Генерального штаба и Министерства по делам Индии никак не изменила общей политической линии. Мнение всего кабинета приобретало решающее значение лишь при принятии наиболее ответственных решений, как произошло с вопросом о Константинополе в январе 1920 года. Так что мы можем говорить лишь о «корректирующем» воздействии британского кабинета на внешнюю политику. Парламентский контроль над внешней политикой в Великобритании был слаб, а общественное мнение существенно повлияло на нее только во время Чанакского кризиса. В Великобритании не было столь четко различимых «групп давления», как во Франции. Неофициальные каналы воздействия на политику существовали, но, например, «англо-индийская» группировка была расколота (достаточно вспомнить разногласия Керзона и Монтегю).
