— В смысле? — Эстелла повела бровью. — Да вот, боюсь, как бы ты в историю не попала. Вот где ты вчера гуляла, к примеру, м? — Как где? Я же говорила, была на мессе, потом шла пешком, — оправдывалась Эстелла, в глубине души понимая: бабушку не обманешь. — Ну да... С утра до ночи? — Я вас не понимаю, бабушка. — Да брось, дорогая, я ж знаю, что тебя не было целый день. Ты ушла утром и не слышала скандала, который закатила Хорхелинища. Неужто ты не удивилась, что за весь день тебя никто не хватился? — Эмм... — Это я всем сказала, будто у тебя голова болит и ты спишь, а к вечеру сказала, что ты оклемалась и ушла на мессу. Эстелла занервничала, не зная как выкручиваться. — Так где ты была-то? — Дело в том, что я... я... просто гуляла... Я вчера услышала кое-что... — Что же? — Ну, как раз, когда ругались Хорхелина и мама, я спустилась вниз и услышала... в общем, Хорхелина сказала, что... что мама... убила папу. Она угрожала маме, и мама не отрицала и... — Так вот оно что! Теперь ясно, почему Роксана желает смерти этой самке богомола. — Бабушка, это правда? Мама убила папу? — со слезами в голосе спросила Эстелла. Берта немного помолчала, обдумывая варианты ответа. — Чушь, — выдала она наконец. — Не бери в голову. Ты ж знаешь, у Хорхелины с мозгами ку-ку. — Но она сказала, вы тоже думаете, что это мама убила папу. — Чушь! — не моргнув глазом повторила Берта. — Впервые об этом слышу! Эстелла вздохнула с облегчением. — О, боже мой, как хорошо, что я с вами поговорила, бабушка! Я словно сняла груз с плеч. Значит, это неправда! Ох, если бы не Данте... — Эстелла резко умолкла. — Кто? — Это я просто так... — Данте? Кто такой Данте? Имя редкое. — Он и сам редкость, — Эстелла готова была себя побить за длинный язык. Берта захихикала. — Та-ак, теперь всё ясно. Значит, ты была с этим Данте? Я вообще-то так и подумала, что ты нашла себе кавалера. Не зря я тут копаюсь с самого утра. — Не понимаю... Как вы догадались? — Ну, я ж не вчера родилась. Ты пришла лохматая, взволнованная, глаза сияют. Я ж не совсем дура. Это ж псу понятно. Целуется-то он хорошо? — выдала бабушка. Эстелла смутилась. — Да ладно краснеть, можно подумать, я не знаю чего это такое. Я замужем была как-никак и родила троих сыновей. А чего ещё ты с ним делала, ась? — Ничего. — Ничего? Правда? — Правда. Нет, ещё мы ужинали... в трактире. — И всё? — Всё. — Уверена? — Абсолютно. Бабушка, я не понимаю, к чему такой допрос? — А к тому. Чего мы делать-то с тобой будем, ежели ты глупостей натворишь, а? Ляльку нянчить? — Но я... — Ты не думай, я не ханжа. Любовь — прекрасное чувство, но раз уж ты взялась бегать по мальчикам, должна и знать кой-чего. А то будешь потом выть белухой, как твоя мамаша в первую брачную ночь: «я не знаю, я не умею, я не хочу». Эстелла окончательно превратилась в томат. Только этого ей и не хватало! Если бабушка начнёт рассказывать всякие интимные подробности, Эстелла провалится сквозь землю от стыда. — А это всё потому, что никто не удосуживается своим дочерям разъяснять, чего и как они должна делать. Стыдно им, да и падре не велит. Вот и лежат они потом в кровати с мужьями, как мумии. Потому мужья и бегают от них по борделям да кабаре всяким. А вот мой муженёк, царствие ему небесное, ни разу никуда не бегал, потому что был доволен своей женой, — Берта хихикнула. — А те, кто умудряются-таки влюбиться, натворят дел до брака и в подоле приносят. Вот сюрприз для родственников! — Бабушка, я... я... не собиралась...
— Да не выдумывай, все так говорят. Там, где есть поцелуи, там есть и всё остальное. И не гляди на меня так. Я помочь тебе хочу. Кстати, — Берта вновь захихикала, — я ж замуж с пузом вышла. Мы ж долго встречались сначала с моим муженьком, потом поженились, когда я уже ждала Бласито, твоего папеньку, земля ему пухом. Так вот, я это к чему: где-то тут был у меня один рецепт... трава такая, выпьешь и встречайся сколько душеньке угодно. А я родила Бласа, знаешь почему? Забыла, балда, однажды траву выпить, — Берта прикрыла рот рукой, подавляя хохот. — Но я не жалею. Вот сейчас найду, наварю, авось пригодится.
