И вот невеста и её отец появились у входа. Музыкант запиликал нудную мелодию на скрипке. У Данте уши едва не заложило, хотя музыку он любил — она вызывала в его сердце ощущение внутренней гармонии и свободы. «Могли бы найти музыканта и получше. Всю свадьбу испортило это пиликанье», — с досадой подумал Данте.
Дамы в ситцевых платьях и чепцах с умилением смотрели на невесту. Её наряд тоже не отличался роскошью: бежевое казинетовое платьице [3], закрытое до самой шеи; сверху — плетёная шаль «из бабушкиного сундука»; на голове — венок из мимоз, в руках — фиалки. «Нарядилась, как монашка», — вынес вердикт Данте, невольно вспомнив, сколь восхитительна была Эстелла в алом платье с рубинами. Но у Эстеллы, хоть и небольшая, но красивая грудь (уж в чём-чём, а в женских прелестях Данте разбирался), а у Пии грудь отсутствовала. Невеста Клема напомнила Данте чересчур женственного мальчика-евнуха. Он ухмыльнулся, вспомнив ещё и пышногрудую Лус. Клементе сам себя загоняет в угол. Что он будет делать, когда окажется в кровати с этой варёной рыбиной? Это он-то, избалованный ласками девочек из «Фламинго», влюблённый в одну из них, поднимавший на смех девственниц. Вот дурак! Надо же так загубить себе жизнь! Кстати, ведь ещё не поздно. Бывают случаи, когда свадьба срывается прямо у алтаря. Хорошо бы Клементе одумался, взял бы да сбежал, оставив эту живодёрку с носом. Брошенная невеста. Вот позорище!
Данте едва не рассмеялся, со своим богатым воображением тут же представив эту картину, и всем сердцем пожелал, чтобы сегодня так и произошло. Жаль, он не взял с собой перстень. Надо было загадать желание, чтобы свадьба расстроилась.
Но, как бы Данте не настраивал себя на шутливо-ехидный тон, он уже чувствовал покалывание в кончиках пальцев. С этого обычно всё и начинается. Если церемония затянется, он не выдержит. Или убежит посреди свадьбы, или начнёт дымиться и выдаст себя с головой.
И действительно, в тот момент, когда жених и невеста подошли к алтарю, Данте почувствовал боль — неприятное до тошноты ощущение, что у него плавится кожа, подобно воску церковных свечей. Сжав кулаки, Данте впился ногтями в ладони.
«Пожалуйста, — мысленно взмолился он, — прошу тебя, не сейчас. Я не могу портить свадьбу Клементе».
«Но ты считаешь себя вправе издеваться надо мной, не так ли? — услыхал Данте шёпот в голове. — Когда я тебя всякий раз умоляю не заходить в церковь, ты меня не слышишь, — по-змеиному прошипел Салазар. — Каждый твой поход сюда меня убивает».
«Но мне ведь тоже больно».
«И будет ещё больнее, пока ты не поймёшь, что колдуну в церкви не место. А чёрному тем более».
И Данте ощутил новый приступ жгучей боли, такой, что из глаз его покатились слёзы.
«Салазар, я тебя умоляю, только не сегодня, пожалуйста».
«Я ничего не могу с этим сделать. Единственный способ прекратить это — уйти».
Но вскоре боль отступила и Данте даже взглянул на алтарь без мысли запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Падре Антонио читал проповедь об обязанностях жены и мужа друг перед другом и перед церковью. Данте, который никогда не видел католический обряд венчания, был разочарован. Свадьба всегда представлялась ему красивым, нежным, волшебным праздником любви, а на деле оказалась нудной отповедью о том, как надо чтить Бога. Из речи падре следовало, что мужчина и женщина венчаются не для себя и брак — не гимн их любви. Они женятся для родителей и общества, и для того, чтобы завести детей. Любовь же плотская есть грех, если не несёт цели зачатия ребёнка. Поэтому муж обязан беречь супругу, не подвергая её греху сладострастия без надобности, а жена должна исполнять супружеский долг вне зависимости от своего желания — это и называется «чтить супруга своего».
Новый приступ недовольства собой нахлынул на Данте. Он точно какой-то неправильный, он ненормальный — теперь это абсолютно ясно. Он не понимает и не разделяет ни одно из утверждений падре, считая брак союзом двух любящих людей, который дарит счастье жениху и невесте, но никак не их родственникам. Но падре Антонио уверял: после свадьбы супруги становятся кем-то вроде рабов на службе у общественного мнения и религиозных постулатов. Обязаны, обязаны, обязаны... У Данте болтовня падре, в конце концов, вызвала раздражение. Если и вправду единственной целью брака является создание потомства, то увы, сие ему не подходит. Данте не любил детей: ни больших, ни маленьких.
Пожалуй, от того, что натерпелся от них немало, и он не представлял себя отцом человеческого детёныша. Нет уж, увольте.
Глядя на лица гостей (особенно на блаженное Каролины), Данте решил: слова падре отражают гнилую сущность и лживость христианской морали, столь почитаемой всеми. «Удачный брак» приносит выгоду родителям, спихнувшим с себя обузу в виде ребёнка, и это написано на их лицах. А на лицах Клементе и Пии читалось полное безразличие друг к другу.
