Из седла почти не вылезали, хорошо хоть погода к концу зимы неожиданно смилостивилась и морозов не было. Вэй-Ши спешил скорее пересечь горную цепь и очутиться среди своих; в надежном укрытии еще по эту сторону гор его ждали несколько верных людей. Но до них еще предстояло добраться; сейчас вблизи Ожерелья повсюду усилены были патрули, причем не только земельной стражи, но и военных.
— Слушайтесь меня, — сказал ему спутник. — Я выберу безопасный путь.
Слушаться приходилось — он на своей земле, да и не заведет в ловушку, если рассудить здраво. Зачем ему один вражеский воин, хоть и не последний человек среди командиров? Так что пусть, пока можно и подчиниться.
За несколько дней пути неприязнь к парню заметно поубавилась. Он оказался удивительно… уместным. Знал, что и когда сказать… да хоть на каком расстоянии ехать, чтобы и не мешать, и не вызывать подозрений. Словно с самим собой путешествовать, не считая пары раз, когда резко перебивал мысли Вэй-Ши, указывая, куда сворачивать.
А скоро рухэйи поймал себя на том, что разоткровенничался и рассказывает о семье. Оборвал речь и до вечера ехал нахмурясь.
Когда заалело небо, достигли очередной развилки. Спутник заговорил первым, указывая на придорожный алтарь и темнеющую за ним статую какого-то местного хранителя:
— Мы поедем направо, но сперва я должен свернуть туда.
— Это еще зачем? — и без того неспящие подозрения зашевелились пуще прежнего.
— Там меня ждет послание… должно ждать. Весточка от вашего аталинского друга.
— Он мне не друг, как и всему нашему народу, — поморщился Вэй-Ши. — Что еще за новости с письмами?
Вблизи статуя оказалась выше: ее основание покоилось в небольшой ложбинке. Если тут и оставили письмо, то не в течение дня: новых следов не было, а старые поземка успела бы замести.
К изваянию оказалось не так-то легко спуститься, и Вэй-Ши остался с лошадьми, пока Энори пробирался за весточкой. Глядя, как он, не видя под снегом и намека на тропу, серебристо-черной лисице подобный, ловко выбирает путь, офицер впервые подумал: толк от него будет. Как бы устроить все получше, когда на место явятся — хоть и ждут, но перебежчиков не любит никто.
Тени не успели и самую малость сместиться, как Энори уже снова был на дороге, держал в руке плоский черный футляр.
— Его принес голубь, и спрятали здесь…
Явно с умыслом открыл только сейчас, а не там, у статуи — мол, мне скрывать нечего.
Прочел письмо, рассмеялся негромко, обернулся на Вэй-Ши, который был — сама настороженность. Протянул руку:
— Читай, если хочешь.
— Я не умею читать по-вашему.
— А…
Пальцы разжались, листок, подхваченный ветром, сперва взлетел, потом нырнул к земле, его ветер погнал его по снегу. Захотелось догнать, взять с собой — мало ли, пусть прочтут свои, те, кто знает.
— Казначей Хинаи, Тори Аэмара, умер. Мне больше нет дела до его людей — пусть сами решают, к кому перейти на службу и как изворачиваться. Сейчас им, наверное, очень страшно.
**
Против всех законов здравого смысла в предпоследний день зимнего месяца, Икиари, войско Мэнго пересекло северную границу и двинулось в наступление. До крепости Трех Дочерей ему было несколько дней ходу — армия не движется быстро. Отряды же У-Шена растаяли в снежных ущельях; разведчики Хинаи не сразу осознали, что оставшийся лагерь — видимость, непригодные к сражениям люди, а основная часть исчезла в одну ночь.
Лайэнэ снился цветущий луг. Она шла по нему, шурша подолом, приминая тяжелым шелком бутоны. Искала цветы для букета, но все было не то, не то… Одни слишком яркие — высокомерные цветы, их нельзя собирать вместе. Другие, покладистые, слишком бледны. Те казались растрепанными, эти — невзрачными. Лайэнэ так и застыла посреди луга, держа в руках единственный стебель, который решила сорвать. Это был…
— Госпожа, проснитесь, — журчащий голос служанки просочился в дверной проем. Девочка любила ее, и обычно будила радостным, ласковым тоном. Сейчас в ее приветствии звучала тревога.
— Вам письмо, госпожа…
Лайэнэ села, путаясь в широком ночном одеянии и двух покрывалах — в комнате было прохладно, несмотря на жаровни. Велела поднять оконную занавеску. Солнце стояло уже высоко, времени за полдень… При закрытых ставнях что ночь, что день, все едино.
Глянула на листок — ни печати, ни подписи, но один — самый дорогой — из видов бумаги хэйта, желто-зеленая, для дневников и личных посланий… Поняла, еще не читая.
— Я знаю, откуда принесли письмо, — сказала она. — Знак рыси на повязке вестника, так? — Пробежала глазами скупые строчки, — Мне велено явиться сегодня к вечеру.
— Это плохо, госпожа? Или хорошо? — осторожно спросила девушка.
— Думаю, плохо. Я была чересчур любопытной…
Написала записку с отказом в назначенной на сегодня встрече — неважно, что о той условились раньше; велела служанке отправить.
Пока собиралась, гадала, к чему был сон. О том, как важно будет найти правильные слова? Но слов у Лайэнэ уже не осталось… А вот тревога проступала все явственней.
