— Его сиятельство предложил повторить подвиги Чесменской баталии, — невозмутимо продолжал Безобразов, — но, к его огромному разочарованию, выполнить новый замысел не представилось возможности. Не было моряков на которых можно положиться, да и создание брандера дело не столь простое. Потому решили забрать корабельный журнал и прочие бумаги, да взорвать шхуну там где стоит. Дальнейшее вы знаете.
— Да, гром вышел преизрядный. Кроме Степана никто не пострадал?
— Нет, Александр Сергеевич, все целы. Не считая экипажа, конечно. Казаки не получили и царапины. Так же ушли водой без проблем и потерь. Вот графу не повезло.
— А говорите, что фортуна за него. — не сдерживал веселье Пушкин.
— Быть может, это её действие, — возразил Безобразов, — иногда и удача просит остановиться. Кто знает, может его сиятельство предложил бы заодно наведаться в английское посольство с целью личного доклада? А так мы были уже у берега когда шхуна взлетела ввысь и переломилась надвое.
— Чем его приложило?
— Да какой-то щепкой. Ничего серьёзного, но крови потерял. Да и общее возбуждение наконец обессилило его сиятельство. Я думаю, что проснётся граф свежим и полным сил. Пусть пока спит.
— Да, расстроили вы меня, Пётр Романович, расстроили.
— Помилуйте, Александр Сергеевич, вы тоже будете корить за безрассудство? — улыбнулся Безобразов.
— Нет, но как вы решили провернуть такую великолепную шутку без меня?!
В которой Пушкин начинает проникаться дипломатией.
Дворец русского посольства принял гостей как полагается представителю державы великой, богатой. Торжественное открытие после ремонта, совпавшее с ожидаемым ответом императора на запрос Бутенёва, удалось на славу. До уровня пиршеств Рибопьера дотянуть не смогли, здесь требовались не только деньги, но особенный вкус, хотя вышло весьма и весьма достойно.
«Хрусталь сверкал, серебро сияло, музыканты играли, господа и дамы танцевали, фейерверк гремел, а я был главное лицо!» — такими словами Александр Сергеевич описал мероприятие в дневнике, заведенном специально по наущению Бутенёва.
— Вы теперь почти что посол, — говорил Апполинарий Петрович, — как капитан на корабле в далёком от Отчизны море. Стало быть, вам нужен дневник-с, Александр Сергеевич, судовой журнал.
Надо отметить, что получив высочайшее разрешение на отпуск, Бутенёв немедленно исключил обращение к Пушкину «Саша» на более официальное.
Александр смирился. Чем дальше, тем больше его самого привлекала сложившаяся ситуация.
"Друг мой, Таша, — писал он очередное объяснительное письмо супруге, — пути Судьбы неисповедимы. Вот я стал почитай что полномочным представителем государства Российского. И где! В самой Оттоманской Порте, нашем вечном сопернике, с которым мои предки воевали, да и я, не будь на то высочайшей воли, не сдердался бы. Знаюсь не только с императором, но теперь и с султаном турецким. Его османское величество дал мне аудиенцию, в которой был весьма ласков, милостив и обещал пригласить с свой охотничий замок в Эдирне, к зубовному скрежету наших недругов, наговаривающих на нас какие-то небылицы. По совету Апполинария Петровича я шляпу держал в руке, что очень нравится султану. Владыка Востока старался расположить к себе, распрашивал о моей жизни, о семье. Узнав, что я женат, султан деланно удивился твоему отсутствию. Заявил, что не годится мужчине долго быть одному и в шутку предложил подарить мне гарем. Представил себе какой фурор подобное известие произвело бы такое известие, окажись оно правдой!
Послы иностранные мне ровня или ниже. Скажи такое год назад кто-нибудь, когда я колесил по заросшим следам Емельки, то плюнул бы тому в рожу, ей-богу. Кем я был тогда? Титулярный советник, если забыть пошлость придворного звания, чиновник особых поручений, чья особенность, могу признать как на духу, не сильно радовала сердце. Но ныне я совершенно иное, фигура шахматной доски международной дипломатии! Как удивительна порою жизнь. Из небогатого барина, с тоской воображавшего благополучия былых времен — в хозяина дворца, равному которому у прочих посланников держав нет. В моем распоряжении две дюжины лакеев, камердинер, секретари, повара, конюхи, гуртом полсотни человек, ибо не успел я занять место, как штаты разрослись. У меня шестнадцать казаков охраны, что целыми днями скучают без дела, но не унывают и поют песни, которым их научил небезызвестный граф Литта. Что он ныне не Афанасиевич, а совсем даже Юльевич, не шибко изменило характер. Мужицкой хитрости в графе не поубавилось, если не наоборот. И вот представь, этот хитрец научил наших бородачей нескольким песням, от которых те пришли в восторг и ревут их почти непрестанно. Пришлось даже вспомнить, что я генерал и прикрикнуть. Есть в том и польза. Теперь, если ночью слышится песнопение, можно быть уверенным, что бестии вновь раздобыли сербской или болгарской водки.
