Эвакогруппа идёт с ними или следом, собирает «трёхсотых», перевязывает, тащит на волокушах или тактических носилках обратно, сдаёт в медроту, порой отправляет в полевой госпиталь и возвращается. Возвращается вновь на позиции, чтобы забрать новых «трёхсотых». И так раз за разом, будто заведённые: туда-обратно, туда-обратно… А ещё надо вынести «двухсотых». Собрать и вынести. Иногда и собирать нечего – одни фрагменты тел, но их тоже надо собрать для будущей экспертизы.
Можно собрать все силы внутренние, чтобы оторваться от земли и броситься в атаку. Один раз. Второй – уже невыносимо тяжело, будто тонну взвалили на спину. А эвакогруппа – ежесуточно и по нескольку раз. Какую силу воли надо иметь?
– Закон окружности действует, – изрекает Федос, цедя из металлической кружки чай из молодой крапивы и хвои лиственницы. – Земля круглая и в какой-то точке сходятся идущие справа налево и слева направо. Это и есть закон окружности. Так и чувства наши: страх и отвага идут навстречу друг другу и соединяются. И тогда ты уже работаешь с подавленным страхом, с загнанным далеко внутрь себя, но не бездумно, без дури и бравады. У нас у каждого свой модус операнди, но когда твоя работа коллективная, то этот самый модус операнди подчинён единой цели. Так сказать, коллективные действия определяют коллективное сознание.
– Федос, мы не спорим: ты философ. Но по-русски можно?
– По-русски? Можно, конечно. Зажми яйца в кулак, стисни зубы и жми. Слабые у нас долго не живут. Ты что, думаешь мне не страшно? Ещё как! Но держусь и от этого сам себя очень даже уважаю.
Мы уезжали уже вечером. Смеркалось. На окраине села возвышалась фигура Федоса, старшего эвакуационной команды, очерченная тёмным силуэтом в диске заходящего солнца. Автомат через грудь стволом вниз, ноги расставлены, во всём уверенность и непоколебимость. Памятник всем воинам нашим, только не из бронзы отлит, а из плоти.
С марта после заявления Президента о создании санитарной зоны вдоль границы России с Украиной слухами о предстоящем и неизбежном наступлении на Харьков забеременела земля. С трибун звучало грозное, что пора и как можно скорее установить санитарную зону, чтобы обезопасить Белгород и всё приграничье от бесконечных обстрелов, прорывов, гибели людей, разрушений. Чтобы вздохнуть наконец-то и избавиться от удушающей петли, наброшенной в двадцать втором году и только всё более и более затягивающейся. Телетусовка так называемых политических шоу разогревала общество надеждами на победоносное наступление и установление «санитарной» зоны вплоть до Киева. Кто-то из этих хлестаковых в своих фантазиях пошёл дальше: до Львова и даже до Ла-Манша двинули рубеж.
Мы здесь, в области, видели, с чем собирались наступать, и знали настрой армии. Мы надеялись и верили, что мгновенно проткнут прикордонные силы ВСУ и дальше так же стремительно окружат Харьков и нависнут с тыла над Славянском и Краматорском. И внутренне боялись, что повторится ползучее наступление февраля двадцать второго года.
Дежавю. В самом худшем исполнении. Цели операции на небольшом участке фонта от Волчанска до Липцев – всего-то по прямой четверть сотни километров – невнятно прожевали СМИ, а не Минобороны. Видимо, знали свои способности, потому во избежание упрёков промолчали. Что-то говорили о создании буферной зоны у нашей границы, об отвлечении сил ВСУ с других участков фронта и, прежде всего, из-под Купянска. А мы-то по наивности по-прежнему верили, что основной целью будет Харьков – ключ к Киеву и Победе.
Проведение Россией операции привело к ослаблению запрета США на использование американского оружия, поставленного и того, которое дополнительно будет поставлено Украине для нанесения ударов по территории России. Как сказал мой добрый старый знакомый генерал с горечью в голосе: «Вызываем огонь на себя».
В феврале двадцать второго года мы были в Волчанске уже к обеду. Могли бы и к Харькову дойти за это время, если бы не бестолковщина, ёрзание туда-сюда, дебилизм и идиотизм штабов. Двигались приставными шажками, толком не зная куда и зачем, потому что задача ставилась уже по ходу и зачастую в противоречии с предыдущей. Наверное, потому, что наши «паркетчики» не ожидали успеха и растерялись. Или испугались? Поговаривали, что тогда мы вышли за границы договорённостей, потому и придержали наши отряды, роты, батальоны и бригады «за хлястик».
В те дни я не был в Волчанске – мы тогда уже «работали» в предместье Харькова на другом направлении и встретились с друзьями волчанского направления дня три-четыре спустя. Дальше уже торили военную тропу вместе. Так вот, у нас была та же самая неразбериха на грани с растерянностью, воплями из штаба и требованиями остановиться, суетой и глупостью.
