– Да я их не виню. Молодые, кровь кипит, бунтует, бесится, природа своё берёт. Ты только взгляни на них: красавцы! Аполлоны! А бабы взбесились, чуть ли не силком тащат на себя. Тут такие страсти кипят – Шекспир от зависти сдохнет. Мы здесь больше года стоим, кто со скуки кобелится, кто романы крутит, а кто успел и детишками обзавестись. Намедни очередная мамаша заявилась с претензиями: пусть боец деньги на содержание даёт, а то дитё сделал и в кусты. Говорю ей, что нет его в бригаде, что он в госпитале, а она не верит: покрываешь своих кобелей, командир, жаловаться самому главному буду. Хохлы – ещё те марксисты, у них бытие определяет сознание, прагматичные до пяток, только вот как эта Галю промашку дала – удивляюсь, не иначе обольстил её суженый-контуженный светлым будущим.
– Она не промашку дала, а Бурому, – ржёт за занавеской начштаба. – Я уж списочек составил, кого усыновлять и удочерять всей бригадой. Придётся на довольствие брать.
– Ты мне, лишенец, всю оперативную работу с местными провалил. Я тебе говорил взять на контроль всех особей женского пола, особенно слабых на передок да до мужиков охочих, а ты что?
– А что я? Бурому поручил, только у него своя метода проверки. Кто ж думал, что он познаёт всё эмпирическим путём.
– Нашёл кому поручить. За ним аж трое младенцев числятся. Глянешь на его лоснящуюся физиономию и без генетической экспертизы ясно: этого подлеца работа.
Бурый классный разведчик, а ещё красавец: высокий, атлет, роскошная улыбка с голливудскими зубами, голос воркующий, взгляд томный из-под бархатных ресниц. Да, здесь начштаба явно лопухнулся – пустил козла в капусту.
– Сам понимаешь, – как бы винится комбриг. – Полтора года никого из бригады в отпуска не пускают – только в госпиталь отбывают не по своей воле. Я уже говорил комдиву, что проблемы будут, а он отмахивается: веди разъяснительную работу. С кем? С бабами или с бойцами? А может, мне тут полевой роддом организовать?
– Давай я тебе памперсы привезу, – сочувствую я. – И детское питание.
– Нам бы лучше презервативов побольше, – опять давится смехом за занавеской начштаба.
Комбриг в меру воспитан, но тут не сдерживается и посылает нас в долгий эротический путь: решил, видно, что я тоже подшучиваю над его бедой.
Мы выбрались из городка под вечер. Комбриг провожал нас до самой опушки и долго махал рукой, пока наша машина не скрылась за поворотом.
Война войной, а детишки рождаются. Только вот порой сиротами… А может, это форма народной дипломатии?
Как-то уже рассказывал о Патрике и Персике: дружном собачье-кошачьем семействе, живущем у разведчиков артдивизиона. Точнее, жившем: разведка ушла дальше, сменив дислокацию и оставив Патрика в крохотном городке на попечении добрых людей. Изредка проведывают, привозят продукты, а иногда просто заезжают, чтобы душу отвести. В день их приезда Патрик с утра дежурит у калитки, во двор не заходит, чует, что именно сегодня приедут ребята, и ни разу ещё не ошибся. Необъяснимо, как собака узнаёт о приезде!
Как только машина останавливается, и бойцы выпрыгивают, Патрик с лаем и даже визгом бросается к ним, подпрыгивает, норовит лизнуть – высшее проявление собачьей радости и преданности!
А Персик погиб: вроде бы и не близко мина упала, но осколком – крохотный такой осколочек, достало. Бросился к нему из укрытия Патрик, схватил зубами за загривок, притащил его к хозяйскому порогу, да не спасти уже было. Похоронили Персика на опушке леса со всеми воинскими почестями, а Патрик до вечера не возвращался: молча лежал у маленького холмика, положил голову на вытянутые лапы и даже не оглядывался, когда его звали. Медаль Персика командир прикрепил на стене блиндажа рядом с его фотографией.
Вот ведь как бывает: вроде кошка да собака, подобрыши, а словно люди, всё понимают и переживают также по-человечески. А может, нам у них надо учиться переживанию?
После Персика осталась дочка. Маруськой назвали, только окрас в папашу. Шалунья и проказница ещё та и, конечно же, всеобщая любимица. Комдив ворчит: не балуйте, испортите кошку, мышей ловить не будет. Только сердитость эта напускная: при случае сам норовит на колени её взять и приласкать. Говорит, что как только война закончится, так заберёт Маруську с собою, не бросит, потому что друзей не бросают.
Очередной «конвой» не задался сразу: долго не могли найти что-то из разряда «буханки», куда можно было бы запихнуть основной груз. Не загрузить, а именно засунуть, запихнуть, запрессовать, потому что разумно разложить его в машине просто невозможно – негабаритный и слишком объёмный, а Витин «ларгус» оказался таким крохотным!
Выручил Алексей, координатор регионального КРП[20]: предоставил «буханочку». Набили грузовой отсек под «завязочку», досталось и пассажирскому – оставили условно-свободным только уголочек сиденья для третьего из экипажа.
