– Неужели? А вы присмотритесь повнимательнее, Ричард, и увидите, что страна на грани хаоса.
Суровый приговор, но спорить с ним было трудно. Члены королевской семьи бежали в Бразилию, оставив страну без какого бы то ни было руководства, и после их бегства Лиссабон охватили бунты, так что многие аристократы больше беспокоились теперь о том, чтобы защитить себя от толпы, чем о спасении родины от французского нашествия. Десятки офицеров, дезертировав из армии, вступили в Португальский легион, сражавшийся на стороне французов, а те, что остались, были плохо обучены и имели под началом не солдат, а сброд, кое-как обмундированный и вооруженный древним оружием. В некоторых городах, как, например, в Порто, гражданской власти не было совсем, и ими управляла
Да, Португалия стояла на пороге хаоса, тем не менее Шарп видел, что простой народ ненавидит французов, а солдаты, пробегая мимо «Прекрасного чертога», замедляют шаг. И пусть Порто падет, стране еще есть что защищать и за что драться, хотя верилось в это с трудом.
Подполковник посмотрел на отступающих, потом на Шарпа.
– И о чем только думал Хоган? – спросил он, очевидно не ожидая ответа. – Какая мне от вас польза? Вы меня только задержите. Наверное, Хогану просто захотелось проявить любезность. Вот бестолочь. Можете вернуться к нему, лейтенант. Скажите, что в помощниках я не нуждаюсь. А уж спасти глупую девчонку смогу и сам.
Ему пришлось повысить голос – стреляли уже близко.
– У меня приказ, сэр, – заупрямился Шарп.
– А я даю вам другой, – вкрадчиво, словно обращаясь к неразумному ребенку, сказал подполковник и, положив на луку седла листок и достав карандаш, написал несколько слов. Еще одно ядро ударило в цветущее дерево, засыпав двор белыми лепестками. – Французы воюют с вишнями.
– С Иудой, – пробормотал Шарп.
Полковник гневно посмотрел на него:
– Что вы сказали?
– Это иудино дерево, – объяснил Шарп.
Видя, что подполковник не понимает и продолжает жечь лейтенанта взглядом, сержант Харпер решил вмешаться.
– Это не вишня, сэр. Иудино дерево. Вроде того, на котором повесился Искариот, когда предал Господа нашего.
Кристофер все еще не сводил глаз с Шарпа. Потом, видно поняв, что никакого подвоха в его реплике не содержалось, кивнул:
– Значит, это не вишня?.. – Он лизнул кончик карандаша. – Итак, лейтенант, я приказываю вам незамедлительно проследовать к югу от реки – подчеркиваю, незамедлительно! – и поступить в распоряжение капитана Хогана. Подписано: подполковник Кристофер, полдень среды, двадцать девятое марта, года от рождения Господа нашего тысяча восемьсот девятый. – Он скрепил написанное размашистой подписью, сложил листок и протянул его Шарпу. – Тридцать сребреников… Какая низкая цена за величайшее в истории предательство. Он, наверное, от стыда и повесился. Что ж, а теперь «сгинь! Скройся с глаз моих! Упрячься в землю!»[1]. – Заметив удивление на лице Шарпа, Кристофер с усмешкой пояснил: – «Макбет», лейтенант. – Он повернул коня к воротам. – Пьеса Шекспира. И поторопитесь, поскольку враг будет здесь с минуты на минуту.
Насчет последнего он был прав. Над центральными редутами северных оборонительных укреплений поднимались клубы дыма и пыли. Именно там португальцы оказывали самое стойкое сопротивление, но теперь неприятельская артиллерия разрушила парапеты, пехота устремилась на бастионы, а большинство защитников обратились в бегство. Подполковник и его слуга выехали за ворота и, прорвав поток беженцев, повернули на улочку, ведущую на восток. Похоже, он и впрямь намеревался спасти неразумную беглянку, даже рискуя оказаться в руках вступивших в город французов.
– Ладно, парни, – крикнул Шарп, – пора сматываться! Сержант! Бегом! К мосту!
– Давно пора, – проворчал Уильямсон.
Шарп сделал вид, что не слышит. Он уже давно терпел комментарии рядового, надеясь, что тот одумается и прикусит язык, и одновременно понимая, что чем дальше оттягивает, тем более жестким будет наказание. Шарп все-таки рассчитывал, что и Уильямсон это понимает.
– Становись! – рявкнул Харпер. – Живей!
