Она вспоминала его каждый раз, когда садилась за руль. Эластичная, подрагивавшая под пальцами навигационная консоль «Лексуса» была совсем не похожа на неуклюжее, обтянутое шершавой тканью рулевое колесо «Регула», но прикосновение к ней все равно воскрешало маленькую девочку, замирающую от радости и страха рядом с великаном-отцом в кабине гигантского грузовика. Сейчас это чувство было особенно сильным – может быть, после ревитализации. Странное ощущение – будто в одном теле одновременно живут восторженная десятилетняя девочка, страстная шестнадцатилетняя девушка и опытная тридцатидвухлетняя женщина. Жизнь казалась нереальной, словно три видеоматрицы наложились одна на другую, образовав прихотливую фантастическую картину. Да, сказал ворчливый внутренний голос, смотри, как бы в ближайшее время к этой троице не присоединилась бодренькая старушенция... Дана усмехнулась и крепче сжала мягкое, словно живая плоть, полукружие навигационной консоли.
«Private property! No trespassing!»[9]– предупреждала табличка у съезда на отливающую серебристым металлом дорогу к поместью Фробифишера. Дана свернула с хайвея, притормозила у широкой черной полосы, пересекавшей дорогу, и нажала кнопку на скриммере. Дождавшись, пока замигает рубиновая лампочка опознавательной системы «свой – чужой», она снова утопила педаль газа. Дом в Мэне сохранял все черты новоанглийского особняка девятнадцатого века, поскольку Фробифишер не любил бросающихся в глаза технологических изысков, хотя вовсе отказываться от них не собирался.
В мертвенном свете галогеновых фонарей «Лексуса» плясали высоченные, словно выкованные из темного металла сосны. Дорога ныряла в лес, как змея в черный пруд, и огромные тени переплетались на ее серебристой шкуре. Дана опустила боковое стекло, и в салон ворвался густой аромат хвои – здешний воздух хотелось пить.
Минут через пятнадцать за стеной деревьев заблестели огоньки, и вскоре Дана сбросила скорость перед массивными чугунными воротами. Раньше их, вероятно, открывали привратники, но теперь достаточно было импульса скриммера. В доме горел свет – на первом этаже, в гостиной, и наверху, в башенке библиотеки. «Роберт, наверное, уже здесь, – подумала Дана, – четко я его вычислила, умница».
Но оказалось, что не такая уж она и умница, потому что в гостиной за длинным дубовым столом, на котором наличествовали только початая бутылка виски и нож для колки льда, сидел с бокалом в руке вовсе не Фробифишер, а специалист по связям с общественностью Фил Карпентер. Когда Дана вбежала в комнату, он поднял голову и наградил ее выразительным взглядом удивленного спаниеля.
– Привет, Фил, – Дана помахала ему рукой, стараясь выглядеть дружелюбной. – Решили спрятаться? Я вам звонила весь вечер, вы что здесь, мальчишник устраиваете?
– Здравствуй, Дана. – Карпентер поставил бокал на стол и захлопнул книгу, которая лежала у него на коленях. Невысокий, аккуратный, словно только что сошедший с глянцевой страницы рекламного каталога Альгари или Хьюго Босс, сорокалетний мальчик на побегушках. Светлые, уложенные в модную прическу волосы, холодноватые серые глаза. – Не ожидал тебя увидеть. Ты же вроде бы должна провести эту ночь с доком Голдблюмом?
– А ты забыл, что меня называют «быстрая Дана»? У Роберта завтра полно дел, если я буду разлеживаться по клиникам, мы ничего не успеем.
– Дана, – голос Карпентера звучал как-то подозрительно мягко, – разве Роберт давал тебе какие-либо указания относительно того, где тебе следует быть сегодня вечером? И предупреждал ли он тебя, что завтра ты ему понадобишься?
– Фил, какого черта! – Она вдруг отчетливо поняла, что на этот раз Фробифишер действительно не давал ей никаких инструкций, ограничившись стандартным пожеланием оборачиваться побыстрее и не слишком транжирить его деньги. – Мне и не нужны никакие указания, все его встречи и переговоры у меня вот здесь, – она постучала себя по лбу. – Я
– То, очевидно, у него есть довольно веские причины так поступать, – перебил ее Карпентер. – Послушай, Дана, ты выглядишь
– Что случилось, Фил? – требовательно спросила Дана. – Постарайся, пожалуйста, обойтись без трогательных подробностей тяжелой жизни Даны Янечковой – роль доброго дядюшки тебе не слишком к лицу. У Роберта неприятности?
Карпентер выглядел оскорбленным. Его обычно невыразительное лицо искривила недовольная гримаса.
