– Вот наса приятель! – сказал Араска, и гиляки стали обнимать и целовать Воронина в щеки.
С юга шла шлюпка. Это – с «Дианы», одна из тех, что ходит к мысу Лазарева и на фрегат.
По трапу взбежал лейтенант Можайский – рослый, быстрый и проворный офицер, с короткими темными усами, с сосредоточенным и серьезным и в то же время шутливым выражением лица, как будто он что-то собирается рассказать необычайно занятное.
Можайский болезненно горячо любит своего брата Николая, который пошел в эти же моря на «Авроре». Александр за ним отправился на «Диане».
Что сейчас с Колей? Вопрос этот очень тревожит Можайского. «Аврора», видимо, на Камчатке, но положительных сведений об этом нет никаких. Горько на душе. Можайский пошел в плавание из-за него и еще из желания видеть новые страны.
О Можайском известно, что никто не хочет жить с ним в каюте. Он всегда перепачканный, пахнет от него какой-то «химией». Он возится со всевозможными составами и банками. Однажды в плавании у него что-то вспыхнуло, он выскочил опаленный и закричал: «Воды! Сашка, воды, горю! Или песка…» Офицеры перепугались, по фрегату чуть ли не объявили пожарную тревогу. Можайского окатили водой.
– Не горишь, Александр? – спросил его сейчас с улыбкой вахтенный офицер из переведенных с «Дианы».
– Сейчас загорюсь! – бойко ответил лейтенант. – Где адмирал? Необходимо его видеть.
– Прибыл лейтенант Можайский, предлагает подвести под фрегат полые ящики из листового железа, – доложили адмиралу.
Путятин пригласил офицера. Он слышал о нем. Известно, что Можайский изобретает какую-то особую бомбу и хочет испытать ее, к ужасу товарищей, опасающихся, что орудие разорвет. Адмирал назначил Можайского в Японскую экспедицию и желал с ним познакомиться. Говорят, он рисует отлично, и этим будет тоже полезен.
Путятин с интересом взглянул, когда в каюту вошел очень молодой, краснощекий, высокий офицер. В руках у него папках с чертежами, которые он живо стал раскладывать. Держит большой карандаш на чертеже, уверенно и спокойно рассказывает, чувствуется воодушевление, любовь к делу, привычка к труду и дисциплине. И темперамент: вспыхнул и совсем стал как нарумяненная девица.
– Средство несовершенное, ваше превосходительство, – говорил он, – но до некоторой степени облегчит проводку судна…
Адмирал вызвал капитана и Посьета, обсудили, потом попросил Можайского показать рисунки. Немедленно появился альбом с видами мыса Лазарева и с разными сценами матросской жизни. Не первой руки художник, но схвачено верно. «Такой, может быть, как раз и нужен», – решил адмирал. Как изобретатель он, конечно, ничего нового не придумает, но как рисовальщик пригодится. Тут же Путятин предупредил ревниво, что в самой Японии рисовать на берегу можно, только если японцы согласятся и скажут, что это коренным обычаям их страны не противоречит. А обратиться к ним за подобным разрешением не просто.
«Ну не беда», – подумал Можайский. Спорить с адмиралом прежде времени он не желал. Ему очень хотелось в Японию.
Однако когда разговор закончился и Можайский вышел, замечание адмирала показалось ему обидным. «Однако он понтоны согласился под фрегат подвести!»
Зрительная намять у Можайского отличная. «Можно будет на память рисовать, – подумал он. – Еще можно на манжете мелко рисовать… Тайком от адмирала тоже можно, палладские уверяли, что японцы – народ смышленый и еще сами в таком деле помогут. Из них можно найти такого, что и спиной заслонит. Лишь бы свой адмирал не придрался. А впрочем, может быть, японцы разрешат: им-то что!»
На следующий день на фрегате застучали. Из запасов листового железа делали огромные ящики. Судно как бы превратилось в плавучую кузницу.
Фрегат не двигался. Вода малая, шлюпки пошли на промер с Араской и Ворониным. Еткун отдыхает. Он сидит на баке на корточках и курит трубку.
Подсел Можайский. Они уже успели сдружиться. Еткун покосился, сверкнули черные прорези его глаз.
– Ты что злой?
– Адмирал крестить хотел, а рубаха не дает. Говорит, кто Бога любит, даром крестить надо. Ево сибко цестный.
– Тебе мичман чуть по зубам не съездил. Не смей больше хлопать адмирала по плечу.
– Знаю. Мицман мне потом морда тыкал и маленько объясняли.
Можайскому хотелось на сахалинский берег на охоту, но одному скучно. Он стал уговаривать Еткуна. Тот охотно согласился. Неподалеку деревня, живут друзья и родственники.
– Тебе рузье ловко стреляет! – говорил гиляк на охоте.
– У меня свой прицел… – объяснял Можайский. – Вот смотри.
– Хитрый! Я слыхал про тебя. Все равно – воды нет. «Паллада» на твоих боцках не пойдет! Ни церта!
После охоты зашли в деревню. Еткун раздобыл у знакомого старика араки и угостил хозяев и русского.
Один из гиляков рассказал по-русски, как у его товарища на охоте упал нож, а он, такой ловкий, поймал.
– На лету?
– Конесно!
– И я могу! – сказал Можайский.
Гиляки посмотрели с удивлением. Можайский – высокий, веселый, сильный и худой – нравился им.
– Церта тебе!
– Вот смотри! – Офицер встал, вынул охотничий нож, уронил его и поймал у пола.
