Воинство ангелов полностью

Глядя на его припорошенные мокрым снегом и оттого казавшиеся еще темнее волосы, я испытывала чувство, близкое к благоговению, пока вдруг прядь, совсем мокрая и прилипшая ко лбу, что произошло, конечно, от небрежности, показалась мне нелепым, но кокетливо выпущенным на лоб завитком, и благоговение мое вмиг растаяло, как таял снег на его волосах, обернувшись волной нежности, совершенно поглотившей меня.

Озадаченная этим чувством, его новизной, я, почти забыв о присутствии Сета, лихорадочно спрашивала себя: Что это? Что? И тут же поняла, что это жалость. В прошлом я не раз испытывала жалость или думала, что испытываю ее. Но сейчас все было иначе: впервые в тот безвозвратный и страшный миг я пережила эту сокрушительную радость — пожалеть кого-то.

Я поймала себя на том, что без всякого стеснения разглядываю его лицо, вижу, как подергиваются его губы и судорожно ходит кадык на шее.

На самом-то деле с момента моего появления в гостиной прошло всего ничего, но время это казалось долгим, настолько насыщено оно было переживаниями, оттенками и полутонами нарождавшегося чувства. Вот кадык его внезапно прекратил свое судорожное движение, и я услышала голос, такой же холодно-отстраненный, как накануне, голос — воспоминание о том льдинкой сверкнувшем вечере, его истинная суть и выражение этой сути.

Он говорил:

— Я пришел не для того, чтобы извиняться или отступать.

— Да сэр, — сказала я и сама услышала собственный голос, тоненький и кроткий, и увидела белый пар от моего дыхания в этой промозглой ледяной комнате. Однако кротости в себе я не чувствовала, а, наоборот, чувствовала себя вдруг повзрослевшей и умудренной опытом. Мне ничего не стоило даже протянуть к нему руку и убрать с его лба этот нелепый мокрый завиток.

— Если ваш отец то, что называется добрый хозяин, то тем он опаснее.

— Он хочет всем добра, — сказала я.

Оставив без внимания мои слова, он продолжал:

— Добрый хозяин — это худший враг справедливости. Снисходительность лишь крепит оковы. Привязанность губит и развращает. Доброта — это искушение… — Он глядел поверх меня, куда-то мимо, и голос его стал звучнее. Но внезапно он оборвал свою речь, и взгляд его, опустившись, остановился на мне. — Мне незачем говорить вам то, что вы и без меня знаете, — сказал он. — Я пришел лишь сказать, что, обидев вас вчера вечером, я сделал это не из злорадства. Мне и самому это было крайне огорчительно, и, вернувшись домой, я долго мерил шагами комнату в полном смятении.

— О ничего, ничего, все в порядке, — сказала я. И мне действительно показалось, что все в порядке. Отец был где-то далеко и, добрый или злой, не имел никакого отношения к этой странной и чудесной минуте.

— Но я знал, что смятение — это слабость, и молился, чтобы преодолеть его. Молитва моя была услышана, и Господь даровал мне то, о чем я просил его. То, что знал я умом, стало непреложностью чувства. Я вновь уверился, что личность, человек — это ничто, что вы, юная девушка Аманта Старр — ничто, а Истина — это все. Если мое напоминание об Истине принесло вам горе, то это потому, что вы погрязли в заблуждении, потому что…

— По-моему, это потому, что я люблю своего отца, — сказала я.

— Любовь должна быть бичом, карающим во имя Истины, — возразил он, приняв за упрямство то, что я считала извинением. — Но если я высказал Истину, — продолжал он, — если вчера вечером я открыл вам Истину и тем причинил боль, то это не потому, что я был невнимателен к… — Он опять резко оборвал свою речь, и кадык его дернулся, а горевшие от холода скулы стали еще краснее, теперь румянцем вспыхнуло и все его лицо.

— То есть я хочу сказать, — опять решительно начал он, — что это не из-за недостатка личного внимания к вам, к человеку, к которому мне случилось обратиться… Под личным вниманием я разумею такое внимание, которое приличествует… — И после новой паузы он продолжил: — …приличествует отношениям истинно братским, какие завещал Христос. Но, как я уже сказал, личность — это ничто и… — Лежавшие на Библии натруженные пальцы с разбитыми суставами сжимались и разжимались в ритме какого-то медленного отчаяния.

Внезапно он резким движением отдернул руку от Библии, словно то была раскаленная печь, и с пристальным интересом принялся изучать свою руку. Собравшись с духом, он опять обернулся ко мне, чуть склонившись с высоты своего роста; согнув узкие плечи, он по-учительски сказал:

— Надеюсь, я ясно выразился.

Я закивала.

— Да, сэр.

В таком случае, — заявил он, — разрешите откланяться.

— Да, сэр, — сказала я.

Перед тем как уйти, он секунду помедлил. Я ощутила внезапную робость и стеснялась заглянуть ему в лицо. Трудно стало видеть эту бледность, симметричные красные пятна на скулах, широкую, немного пухлую, но бледную нижнюю губу, глубоко посаженные темные глаза, вперившиеся в меня с безжалостной пристальностью и в то же время словно молившие о жалости. Я испытывала стыд, будто случайно застала кого-то голым. И я опустила глаза.