Вынырнувший откуда-то старый негр обменялся с Хэмишем Бондом рукопожатием, видимо на правах старшего; косясь на меня, он подчеркнуто делал вид, что я ему неинтересна, хотя любопытство его было очевидно. Зато все прочие не сводили с меня глаз.
Хэмиш Бонд оглядел собравшихся медленным взглядом, потом перевел взгляд на меня.
— Это, — он махнул рукой в мою сторону, — мисс Мэнти. Она будет жить здесь. Она добрая и будет к вам добра.
В гуле голосов среди топота, криков восторга и рукоплесканий можно было различить слова:
— Добрая… верно, добрая… будет добра… с приездом!
Нас на руках подняли в тележку. Хэмиш Бонд уступил мне кресло под гирляндами, а сам встал за мной, держась за спинку кресла. Наши вещи кинули в тележку, и мы тронулись. Возницы не было. Просто одного из мулов вел под уздцы старик негр.
Мы покатили по старой тряской подгнившей гати, а цветы и яркие тряпочки закачались у нас над головой. Несмотря на вторую половину лета, в придорожных канавах все еще стояла вода, питавшая корни кипарисов, и перекрученные причудливые эти корни торчали из земли на высоту человеческого роста, а стволы поднимались в небо, огромные, поросшие мхом, старым и темным, словно сгустившаяся осязаемая тьма. Кресло подскакивало, а участники процессии плясали, хлопали в ладоши и топотали вокруг нашей триумфальной колесницы и пели:
Что-то вроде этого. Старик негр импровизировал слова и громким голосом выкликал их, а хор подхватывал — и все это в нашу честь и для нашего удовольствия.
Потом из-под темной древесной сени мы выехали на простор полей, где в бескрайнем небе догорал последний свет. Колеса мягко покатили по жирной грязи дороги, по обеим сторонам которой потянулись хлопковые плантации. Коробочки хлопка приоткрылись, и виднелось снежно-белое их нутро, сверкавшее в сумеречном свете. Впереди на равнине возвышался невысокий холм, поросший кудрявыми деревьями. Среди виргинских дубов я различила дом, показавшийся мне очень большим.
Но он вовсе не был большим, и уж во всяком случае ничего особенно завидного я в нем не усмотрела. В Данвилле, да и в Кентукки у многих дома были не хуже. Он даже не был двухэтажным — простой деревянный дом с верандой, на высоком кирпичном цоколе. Впрочем, с тыла, как выяснилось потом, он все-таки оказался двухэтажным, так как в кирпичной цокольной его части располагалась зимняя кухня со столовой и кладовками. Деревянная часть дома не была даже покрашена.
Толпа подвезла нас к высокому крыльцу, и даже в темноте я увидела, что под дубами травы нет и площадка перед домом совершенно голая, будто вытоптанная.
Из тележки на землю опустили сначала Хэмиша Бонда, затем меня вместе с креслом и вещами.
После ужина — а на ужин подали рис и суп, и холодную жилистую оленину, и парное молоко в кружках, но сервировано все это было на столе розового дерева истинно королевского вида, казавшемся здесь нелепым, ибо вся прочая мебель была, видно, сработана местными умельцами, грубо сколочена с помощью гвоздей и молотка, отчего выглядела несколько кривоватой, — мы сидели на веранде между двумя курильнями от москитов и любовались тихим вечером. До нас долетали отголоски продолжавшегося веселья, еще днем слегка подпитанного ромом.
Я сказала:
— Когда вы приезжаете домой, то есть сюда…
— Нет-нет, домой, — возразил он, — мой настоящий дом здесь.
— Я хочу сказать, — продолжала я, — они всегда так? Встречают цветами, песнями и плясками?
— Знаешь, — сказал он, — негры всегда любят масу, на каждой плантации это так. Основной враг их — надсмотрщик, масу ждут, чтобы он приехал и все уладил. Собственно, и происходит нечто подобное, если хозяин плантации — человек с головой, вот для негров никого и нет лучше хозяина.
— А вы держите здесь надсмотрщика?
— Можно считать, не держу.
— Значит, они радуются вам бескорыстно?
— Да, они всегда устраивают праздник, если я долго не приезжал и если работа позволяет. А сейчас мертвый сезон — кукурузу собрали, а хлопок только-только начинают снимать. А потом, они рады всякому поводу повеселиться.
И посидев еще минуту в темноте, он поднялся с кресла, поднялся тяжело и шумно, словно зверь, продирающийся сквозь заросли. Сделав шаг-другой, он постучал тростью по полу веранды.
— Холм под этим домом насыпали индейцы. В незапамятные времена. Они и сейчас там лежат, там, под землей.
Он сделал еще шаг и еще раз стукнул по полу тростью.
— Да, а теперь у нас ниг…
Он осекся, но я знала, что он чуть было не сказал
— …— ниггеры…
После секундной паузы он повторил:
— Да, ниггеры, теперь у нас ниггеры попирают ногами индейцев. А я… — он опять запнулся. — Ну а я попираю ногами ниггеров.
