Юбер получил смертельное ранение, особенно в тех условиях, в каких оказался бригадный генерал. Не было возможности быстро унести старшего офицера в лазарет. Однако, командующий французскими войсками в Ирландии продолжал скакать на своем коне, постепенно сгибаясь и теряя сознание. Жан Юбер подарил своим войскам ту минуту, чтобы солдаты и офицеры не растерялись после смерти своего командующего, а успели ворваться в боевые порядки англичан.
Исход сражения был предрешен, когда повстанцы вслед за французами ворвались в Голуэл. Многие были вооружены лишь холодным оружием и были неплохими индивидуальными бойцами, если речь касалась топоров, ножей. Три орудия защитников успели развернуться и жахнули картечью по бегущей толпе, унося более пяти десятков жизней, но это было последнее, что удалось сделать англичанам.
— Мы решили важные задачи, граждане Ирландской республики, — вещал Вольф Тон на собрании, которое произошло на следующий день после сражения. — Теперь нашим друзьям из Французской Республики проще присылать нам продовольствие и оружие, а также офицеров и солдат. Кроме того, мы захватили английские склады и этого должно хватить и для вооружения целой дивизии, и для прокорма нашей армии на какое-то время. Почтим память павших героев и отдельно гражданина бригадного генерала Юмбера.
Все присутствующие стали молиться. Вольф Тон не отставал в этом деле. Его речь еще не закончилась. Самое главное еще не сказано. Хотя уже признанный лидер восстания не сомневался, что его предложение найдет отклик.
— И я спрашиваю вас, граждане! Настало ли время объявить о независимой Ирландской Республике? — выкрикнул Вольф Тон, а люди восторженно поддержали его.
Эпилог
Петербург
12 января 1798 года
Зимний дворец давно уже не жил столь яркой жизнью, как сегодня. Павел Петрович был весел, громко смеялся, он даже разрешил устроить большой бал. Мало того, Мария Федоровна, после разговора со своим супругом, оставалась столь довольной, что не стала противиться двум вальсам на балу. Правда их никто не танцевал, так как приглашенное на бал общество, не было готово к подобному снятию запрета на «вульгарный» танец. Дамы одевали пышные платья еще по «екатерининской» моде, а в них кружиться в вальсе — толь смешить людей. Да и не упражнялись в таких танцах. Потому послушали музыку, восхитились ее красотой, да и только.
Одним из вальсов, к моему удивлению, был тот, создание которого приписывают мне [Дога Евгений вальс «Мой ласковый и нежный зверь»]. Как на меня смотрела Катенька во время объявления музыкального произведения, а после и звучания вальса! Сколько в этом взгляде было гордости и обожания. Только ради такого момента можно было украсть у гениального советского композитора Дога его еще не написанное произведение… Нет, написанное, но не им.
Смотрели на меня и иные дамы. Я был в центре внимания, видимо поэтому Катя почти ни разу не отпустила мою руку, а иногда сжимала ее так, что приходилось опасался, как бы не проступила кровь на запястье моей руки. Ревность, она такая… сладкая, когда ревнуют тебя, но лишь в подобных условиях.
Все дело было в том, что обществу стало известно, что некий Сперанский собрался воевать за интересы и честь Российской империи. Он, то есть я, законотворец, поэт, изобретатель, ученый, а еще стремительно богатеющий малый и вот — воевать. Ну а я написал еще и в газету пафосные строчки, которые послал в редакцию, как только Суворов ответил «да» на вопрос о своем назначении.
Прав был Безбородко, когда говорил о важности моего поступка. Александр Андреевич, между прочим, на балу первым ко мне подошел. Не я к нему искал подход, а канцлер нашел меня и поздоровался. Такие моменты при дворе, как взрыв многотонной бомбы.
Тут же я мило пообщался с Александром Куракиным, обвешанном сверкающими бриллиантами. Состоялся разговор и с Васильевым, который не чинясь подал мне руку. Аракчеев, Державин. Ха! Пален подходил, спрашивал, как мое здоровье после пребывания в Петропавловской крепости, мол, многие заболевают в казематах. Скотина! Ничего, сочтемся! Ну и все знали, что я чуть ли не в друзьях у Суворова.
А после средь собравшихся начались пересуды, где даже те, кого я видел раз в жизни, или вовсе не встречал, оказывались знатоками меня и моих дел. Тут всплыл и воздушный шар и пароход, о котором многие слышали, но не придавали большого значения, как это в России бывает с техническими новшествами. Тут же больше ценятся пикантные подробности. Так что и в этом направлении люди начали фантазировать. Главный вопрос — это почему Вяземский, к слову так же приехавший на бал, отдал свою дочь за меня. Главное — это большое приданное Екатерины Андреевны, супруги моей. Невежды. У меня у самого уже больше финансовых возможностей, чем пять таких преданных.
Ну а происхождение… Прав, и еще раз прав, Безбородко. Служба в армии поповича обществом воспринимается, как подвиг.
Что касается Суворова, то он почудил немного, не без этого. Не был бы он самим собой. При встрече с императором заявил:
