Лицо немело от холода, но ладони вспотели. Грей снова коснулся кинжала у себя за поясом — он сознавал, что трогает его каждые несколько минут, словно сомневается в его существовании, однако ничего не мог с собой поделать. Впрочем, его это особо и не беспокоило. Он напрягал глаза, высматривая впереди отблеск беспечно разожженного костра, внезапно шевельнувшийся валун, который окажется вовсе не валуном — что угодно.
«Далеко ли еще? — гадал он. — Две мили? Три?» Он никогда не видел этих утесов и не знал точно, далеко ли от них до Гареона.
Шум воды и легкое колыхание лодки начали убаюкивать его, несмотря на напряжение, и ему то и дело приходилось встряхивать головой и широко зевать, чтобы избавиться от дремоты.
Когда с берега наконец окликнули: «Quel est c’est bateau?»[29], этот крик показался чем-то совершенно неважным, вроде голоса ночной птицы. Но в следующее мгновение Саймон Фрезер до хруста сдавил его руку, набрал в грудь воздуха и крикнул:
— Celui de la Reine![30]
Грей стиснул зубы, с трудом сдерживая бранный возглас. Он подумал, что, если часовой потребует пароль, он, скорее всего, останется калекой. Однако в следующее мгновение часовой бросил: «Passez!» [31], и смертельная хватка Фрезера разжалась. Саймон дышал, как кузнечные мехи, но однако толкнул его в бок и шепнул:
— Pardon!
— De rien, бля! — пробормотал Грей, растирая руку и осторожно шевеля пальцами.
Они были уже близко. Людям не сиделось на месте куда сильнее, чем самому Грею: они проверяли оружие, одергивали мундиры, покашливали, сплевывали за борт, готовились к высадке. Однако миновало еще целых пятнадцать минут, прежде чем они начали забирать к берегу — и из темноты их окликнул другой часовой.
Сердце у Грея сжалось, точно кулак, и он едва не ахнул — все старые раны внезапно заныли разом.
— Qui etes-vous? Que sont ces bateaux?[32] — подозрительно осведомился француз.
Нa этот раз он был готов и сам схватил Фрезера за руку. Саймон подался вперед, к берегу, и хрипло ответил:
— Des bateaux de provisions! Taisiez-vous — les anglais sont proches![33]
Грей почувствовал безумное желание расхохотаться, но не стал. На самом деле, «Сазерленд» и впрямь был близко: он стоял ниже по течению, вне досягаемости пушек — и лягушатники наверняка об этом знали. Как бы то ни было, часовой вполголоса отозвался: «Passez!», и караван лодок проскользнул мимо, благополучно миновав последний поворот.
Дно лодки заскрипело по песку, и половина людей тут же выпрыгнули за борт, вытягивая ее на берег. Вольф отчасти выпрыгнул, отчасти вывалился из лодки — он был крайне возбужден, от его мрачности и торжественности не осталось и следа. Они пристали к небольшой отмели, у самого берега, и другие лодки приставали следом за ними. Черные фигуры кишели на берегу, точно муравьи.
Двадцать четыре шотландца должны были первыми вскарабкаться на утес, разведав и по возможности расчистив дорогу, поскольку утесы были защищены не только своей крутизной, но и засекой, завалом из срубленных деревьев. Массивная фигура Саймона растаяла во мраке, его французский акцент тотчас сменился свистящим гэльским выговором. Нельзя сказать, чтобы Грей пожалел
о его уходе.
Он не мог сказать, отчего Вольф избрал для этой цели именно шотландцев: то ли оттого, что они привычны карабкаться по скалам, то ли оттого, что ими не жаль было пожертвовать. Скорее по второй причине. Как и большинство английских офицеров, Вольф относился к горцам с недоверием и легким презрением. А ведь эти офицеры, но крайней мере, никогда не сражались с ними — точнее, против них.
Отсюда, от подножия утесов, Грею было их не видно, зато слышно: шарканье ног, время от времени лихорадочное царапанье, шорох осыпающихся камешков, натужное кряхтение и сдавленные возгласы, в которых Грей узнавал гэльские наименования Господа, Богоматери и разнообразных святых. Кто-то рядом с ним достал из-за ворота четки, поцеловал подвешенный к ним крестик, потом снова сунул их за пазуху и, ухватившись за деревце, растущее на голой скале, рванулся вверх. Грей мельком увидел развевающийся килт, болтающийся на поясе палаш — а потом все поглотила тьма. Он снова коснулся рукояти кинжала — других талисманов у него при себе не было.
Ждать в темноте пришлось долго. Отчасти Грей завидовал горцам: с какими бы опасностями им ни довелось встретиться — а судя по доносящимся сверху звукам и возгласам, когда у кого-то срывалась нога и товарищи подхватывали его, не давая упасть, подъем сам по себе был действительно опасен, — им, по крайней мере, не приходилось бороться со скукой!
Внезапно сверху послышался треск, грохот, находящиеся на берегу шарахнулись в разные стороны — и сверху упало несколько заостренных бревен, вытащенных из засеки. Одно из них вонзилось в песок не далее чем в шести футах от Грея и осталось стоять, колеблясь. Все, кто был внизу, не сговариваясь, отступили подальше.
Шарканье и кряхтение становились все тише и внезапно прекратились. Вольф, сидевший на валуне, встал и, прищурившись, устремил взгляд наверх.
