— Старшой, мне кажется, вам стоит это послушать, произнес кто-то, и Бачевски развернулся к говорившему.
— Что послушать, ганни[37]?
— Мы поймали по радио что-то очень странное, старшой
Бачевски непроизвольно сощурился. До этого рейса он и с Мейерсом никогда не встречались, но коренастый, крепко сбитый морпех с протяжным выговором уроженца Аппалачей произвел па нею впечатление человека трезвомыслящего и хладнокровного. Однако же сейчас Мейерс был бледным как мел, а когда он протянул Стивену приемник аварийной радиосвязи, добытый из-под обломков фюзеляжа, руки его дрожали.
Мейерс прибавил громкости, и Бачевски прищурился еще гиль нее. Голос, доносящийся из радиоприемника, был какой-то механический. Искусственный. В нем не отражалось абсолютно ни каких эмоций.
— ...Тхикайр, командир флота Шонгайрийской империи, и я обращаюсь ко всей вашей планете на всех частотах. Ваш мир беспомощен перед нами. Наше кинетическое энергетическое оружие уничтожило ваши главные национальные столицы, ваши военные базы и военные корабли. Мы можем и будем наносить дополнительные удары всякий раз, когда это потребуется. Вы подчинитесь и станете полезными и послушными подданными империи, или будете уничтожены, как уже уничтожены ваши правительства и военные силы.
Бачевски уставился на радиоприемник, а рассудок его в ужасе отшатнулся от той черной, бездонной пропасти, внезапно разверзшейся на том месте, где прежде находилась его семья. Триш... Невзирая на развод, она все равно оставалась для него буквально частью его самого. И Шанья... Ивонна... Шанье было всего шесть, господи боже! А Ивонне — еще меньше. Такого не могло быть. Это не могло произойти. Не могло!
Механически звучащий английский прекратился. За ним последовал короткий всплеск чего-то вроде китайского, а его сменил испанский.
— Они говорят то же самое, что только что сказали по-английски, — безжизненным тоном произнес сержант Рамирес, и Бачевски встряхнулся. Он крепко зажмурился, пряча слезы, которые он не мог не должен был — проливать. В душе у него разверзлась чудовищная бездна, грозя поглотить его целиком, и какая-то его часть сильнее всего на свете хотела провалиться в эту бездну. Но он не мог. На нем лежала ответственность. Его ждала работа.
— Старшой, вы верите в это дерьмо? — хрипло спросил Мейерс.
— Не знаю, — признался Бачевски. Собственный голос показался ему прерывистым и скрипучим, и мастер-сержант откашлялся. Я не знаю, — повторил он уже более нормальным голосом. — Или, но крайней мере, я знаю, что не хочу этому верить, ганни.
— И я тоже, — вмешался еще кто-то в их разговор. Это сопрано принадлежало штаб-сержанту Мишель Трумэн, старшему по званию представителю ВВС среди выживших. Бачевски взглянул на нее, приподняв бровь, — он был благодарен ей за дополнительный повод отвлечься от боли, разрывающей его сердце на части, — и рыжеволосый сержант скривилась.
— Я не хочу в это верить, — сказала она, — но думаю об этом. Нам уже известно, что кто-то, похоже, повзрывал на хрен вообще всех. А у кого, черт подери, было столько бомб? — Мишель покачала головой. — Я не специалист по кинетическому оружию, но я почитывала иногда научную фантастику, и я бы сказала, что нанесенные с орбиты кинетические удары со стороны, вероятно, очень похожи на взрывы ядерных бомб. Так что, если этот ублюдок говорит правду, выжившие сообщали бы именно что о ядерных взрывах.
— Вот дерьмо, — пробормотал Мейерс, потом снова перевел взгляд на Бачевски. Он не произнес больше ни слова, но ему и не нужно было — Бачевски глубоко вздохнул.
— Я не знаю, ганни, — снова повторил он. — Просто не знаю.
На следующий день он по-прежнему этого не знал, не был твердо уверен, — но чего они точно не могли, так это сидеть тут всей кучей и ничего не делать. Никакого движения на дороге, разрушенной их «Боингом», не наблюдалось. Впрочем, дороги обычно куда-то да ведут, и если идти по ней достаточно долго, в конце концов они в это «куда-то» доберутся — хотелось бы надеяться, до того как у них закончится провизия. Во всяком случае, возможные алгоритмы действий Бачевски жестоко упростились, когда последние два тяжелораненых умерли ночью.
Мастер-сержант старался не испытывать радости по этому поводу, но виновато осознавал, что это было бы бесчестно, даже если бы он и преуспел.
«Хватит, Стив, — мрачно сказал он сам себе. — Ты радуешься не тому, что они умерли. Ты просто радуешься, что они не будут задерживать остальных. Это не одно и то же».
Он даже знал, что это правда... но легче ему не становилось. Как и от того факта, что он сложил лица жены и дочерей в ящичек в дальнем углу сознания и запер их там, похоронив боль достаточно глубоко, чтобы она не препятствовала ему заботиться о живых. Он знал, что когда-нибудь ему придется открыть этот ящик снова. Перенести эту боль, осознать потерю. Но не сейчас. Не прямо сейчас. Сейчас он мог сказать себе, что от него зависят другие люди, что он должен отложить свою боль в сторону, пока занимается их нуждами, и он думал, не является ли это проявлением трусости с его стороны.
