достоинством носил звание литератора. Его дом на Дворянской улице был открыт для
всех. Он очень любил угостить приятеля и, чтобы показать ему, как он к нему расположен
и как ничего не жалеет для него, всегда указывал цену того, чем угощал:
– Кушайте этот балык. Он стоит 2 рубля 75 копеек за фунт. Выпейте этой марсалы. Я
заплатил за нее 2 рубля 80 копеек за бутылку. Вот эти кильки вовсе не 45-копеечные, а
стоят целых 60 копеек жестянка.
Бездетный, живя лишь с супругой Прасковьей Никифоровной, он купил для себя
огромное имение графа Строганова на Неве, с целым дворцом. Когда приехал к нему туда
брат Антон и Лейкин повел его по комнатам и стал показывать ему свой дворец, то Антон
Павлович удивился и спросил его:
– Зачем вам, одинокому человеку, вся эта чепуха?
Лейкин ответил: {207}
– Прежде здесь хозяевами были графы, а теперь – я, Лейкин, хам.
Последний раз я встретил его в Петербурге на банкете печати в честь французской
прессы, устроенном во время приезда в Петербург французской эскадры с президентом
Лубе. Лейкин ударял себя кулаком в грудь, на глазах у него появились слезы, и он сказал:
– Я Чехова родил!
Этот грандиозный банкет происходил в ресторане «Медведь» на Большой
Конюшенной. Было приглашено свыше тысячи человек, среди которых важно
расхаживали представители французской прессы, приехавшие в Петербург вместе со
своим президентом Лубе фабриковать франко-русский союз и раздувать таковые же
симпатии. Среди них выделялся редактор газеты «Фигаро» Гастон Кальметт. Только утром
в тот день все они были пожалованы русскими орденами и надели их на себя. Было как-то
неловко видеть человека во фраке с орденом Станислава 3-й степени, болтавшимся в
петличке, то есть с таким орденом, какой у нас стыдились надевать на себя сколько-нибудь
уважавшие себя чиновники. Между тем, награждая французов орденами, почему-то
страшно на них поскупились. Так, например, сам Гастон Кальметт получил только Анну
на шею, хотя, по-видимому, был очень доволен.
Гостям были предложены концерт и ужин, которым устроители банкета хотели
пустить французам пыль в глаза и показать, что такое русское гостеприимство. Танцевала
Кшесинская, пела сверкавшая брильянтами Вяльцева, неистовствовал цыганский хор.
Зернистая икра, осетрина, балыки, красный борщ из свеклы и прочие национальные
представители русского чревоугодия были в изобилии. Суворин был избран в
председатели и обратился к гостям с приветствием на французском языке. Начались речи с
обеих сторон. Затем – тосты за {208} Россию и Францию, за собратьев по перу, за седьмую
великую державу (то есть за печать) и так далее, а один из русских представителей печати
постучал палкой об стол и, когда водворилась тишина, очевидно в пику «Новому
времени», провозгласил следующий тост:
– Поднимаю бокал за А. С. Суворина и мадам Анго.
– За кого? – спросил не расслышавший Суворин.
– За А. С. Суворина, – поправился писатель, – и за мадам Адан93.
Мих. П. Чехов-студент.
Не поняв, в чем дело, оркестр заиграл туш. Русские почувствовали томительную
неловкость, а французы, не зная ни одного слова по-русски, стали неистово аплодировать.
Тяжелое напряжение рассеялось только благодаря цыганам, которые вслед за этим
инцидентом так завопили и затопали ногами, что своим шумом покрыли все русские и
французские голоса.
Не помню, кто именно, но, кажется, тот же Лейкин привел к нам писателя Н. С.
Лескова94. Тогда это был уже седой человек с явными признаками старости и с грустным
выражением разочарования на лице. Он привез с собой в подарок брату Антону
Павловичу свою книжку «Левша» с надписью, но мы давно уже были {209} знакомы с
Лесковым как с писателем по его романам «Соборяне» и «Запечатленный ангел», которые
нам очень нравились. К «Мелочам архиерейской жизни» мы относились как к
юмористическому произведению, а «Некуда» и «На ножах» положительно нас
разочаровали. Эти два романа сильно вооружили в свое время читателей против их автора,
испортили его репутацию, и бедняга Лесков заведомо был причислен к яростным
реакционерам. К старости он сознал свои ошибки, искренне раскаивался в содеянных им
романах, и, когда посетил брата Антона, глаза его наполнились слезами и он сказал:
– Вы – молодой писатель, а я – уже старый. Пишите одно только хорошее, честное и
доброе, чтобы вам не пришлось в старости раскаиваться так, как мне.
В это время он уже исповедовал непротивление злу, был вегетарианцем; своим
ласковым, мягким обращением Лесков произвел на нас трогательное впечатление. Как раз
против нашего дома на Кудринской-Садовой помещалась редакция журнала «Артист».
Издателем его был Ф. А. Куманин, высокий, крупный человек, сопевший при разговоре, за
