Насчет пятидесяти центов я сказал неправильно. Надо было «полтос» или как-то так.
Однако долг уважения к «In Da Club»[56], это классика. Мы с Джейсоном раньше играли в «Celebrity Beatdown»[57] у дверей: «50 центов» был единственным, кто без вопросов проходил в следующий раунд. Этот жеребец здоровенный, да еще и с этой хитро-без-умной искрой в глазах.
Ши уже слегка сердится, но исхитряется выдавить смешок.
– Ты послушай этого полудурка, – говорит он Веснушке. – Скован, едет на собственную казнь, а все разыгрывает из себя крутого.
Веснушка не сводит глаз с дороги – уж больно много выбоин. Да и бездомных тоже. У реки прямо светопреставление.
– Он просто доводит тебя до белого каления, малыш. Не обращай внимания. Минут через пять ты сможешь выстрелить прямо в его дурацкую пасть.
– Это дарит вам минут пять жизни, – бросаю я.
Выхватив свой пистолет, Ши приставляет его к перегородке.
– Не хочешь заткнуться к чертям? Может, я пристрелю тебя прямо здесь.
Я смеюсь с кровожадной радостью. Разнеси-ка стекло.
– Пристрелишь в движущемся автомобиле? Дилетант проклятый. Хочешь ему рассказать, Руди Эл?
– Рассказать мне что? – требовательным тоном вопрошает Ши.
Веснушка вздыхает:
– О-Шиник, ты первый день по эту сторону баррикад. Никто и не ждет, что тебе известно все.
– Так почему ж мне нельзя пристрелить этого хера прям щас?
Сообщить дурные вести выпадает мне.
– Потому что ты в бронированном автомобиле на неровной местности. Прежде всего, ты, скорее всего, промажешь, далее пуля срикошетирует от окружающего металла и, скорее всего, прикончит не того. А даже если и нет, то от одного грохота барабанные перепонки полопаются, и все мы кончим в Гудзоне.
У Ши есть контраргумент.
– Ага, вот как? Но ты-то в запечатанном отсеке, Макэвой, в окружении пуленепробиваемых стекол со всех сторон. Мне надо лишь просунуть пистолет через лючок, и миллион к одному, что рикошет сюда не долетит. Плюс и шум отразится от стекла.
Я стараюсь изобразить, что оглоушен ходом этих рассуждений. Местечко, из которого я выуживаю это выражение лица, отыскивается в каждом моем разговоре с Софией без изъятия.
– Ага… пожалуй.
Ши в восторге, что его юношеская логика попрала мою ветеранскую мудрость.
– Именно так, Макэвой. Я могу пристрелить тебя в любой момент, когда захочу. И знаешь что? Я хочу прямо сейчас.
Ши отодвигает шпингалет форточки посредине стекла, через которую настоящие пассажиры платят за проезд. Форточка открывается с негромким шипением-хлопком разгерметизации.
– Улыбочку, всуесос, – говорит Ши, просовывая ствол пистолета в форточку.
Веснушка, заметив движение уголком глаза, выпаливает:
– Нет! Не надо!
Быть может, он собирался изложить более пространные инструкции в ключе: «Не предоставляй бывшему солдату доступ к оружию, потому что ему наверняка известна дюжина способов разоружить тебя».
Слишком поздно. Едва щелкает шпингалет, как моя рука взмывает кверху. Ши держится за рукоятку не так уж крепко и вроде как сам вкладывает пистолет в мою ожидающую ладонь.
Развернув его в обратную сторону, я отщелкиваю предохранитель, что О-Шиник сделать не потрудился, а затем просовываю руку через форточку.
Ши на миг цепенеет, а затем на лице его появляется раздражение правообладателя, будто помятая маска.
– Нет, – заявляет он. – Это моя пушка. Отдай.
Веснушке требуется пара-тройка секунд, чтобы измыслить план, так что он говорит:
– Он прав, Макэвой. Это его пушка.
Просто невероятная парочка!
– Вылезай из машины, – приказываю я Ши. Мне нужно разделить их, а то они могут попытаться перещеголять друг друга своей бравадой.
– Никуда я не пойду, – выпячивает нижнюю губу Ши. – А теперь верните эту пушку, сейчас же, мистер.
Я исполняю мечту всякого, кто хоть раз встретил Ши, кроме Веснушки. Я стреляю в него. Просто в предплечье, но шрам будет вызывать восторженное воркование на его легендарных плановых вечеринках. Шум громкий и отрывистый, будто сломалась сухая ветка, но по большей части остается в кабине, так что я не теряю ориентации, чего не скажешь о Веснушке. Ши тоже дезориентирован, но главным образом от шока и боли. Кровь отливает у него от лица через дырку в предплечье. Грубовато, признаю – стрелять в ребенка и все такое, но некоторые ничему не учатся, пока не получат публичный и унизительный урок.
– Вылезай, – повторяю я ему.
Губы Ши дергаются, тело сотрясается от напряжения, и я его не виню; пулевое ранение – едва ли не самое болезненное, что может случиться с телом, кроме деторождения. Главное, что человек постигает, как только его подстрелят, это что быть подстреленным еще раз он не хочет. Ши кивает:
– Ладно. Вылезаю. Можешь чуток притормозить, Руди?
Веснушка кивает больше раз, чем требуется.
– Угу, – твердит он. – Угу-угу. Так.
По-моему, он отвечает на вопросы в собственной голове.
– Притормози, Веснушка, – велю я ему. – Миль до тридцати.
