Теперь я получил лицензию покопаться в собственных трусах.
Я провел этих дураков. Провел себя прямиком на заднее сиденье такси-катафалка, направляющегося прямиком к моей собственной яме в земле. Ну не гений ли?
Вообще-то, учитывая «Кей-эф-си» и того другого парня в багажнике, я могу даже не удостоиться
И это угнетает.
По-моему, мои яйца действительно засвербели.
Я буквально размазываюсь по стеклянной перегородке в попытке дотянуться рукой до трусов. Сквозь сгиб локтя вижу, что мы съехали с Двенадцатой и спускаемся к реке. Вижу этот странный оплавленный пирс, алтарь десятков разбитых досок и гниющих шин, наваленных у его основания. Проезжая мимо, я всякий раз гадал, что это за пирс, какова его история и всякое такое. Наверное, теперь я этого так и не узнаю.
Трагично, правда? Человек отправляется в могилу, не вооружившись доскональными сведениями о пирсе.
В общем, как бы то ни было, я едва не выламываю перегородку в попытке достать ключ, и Веснушка включает громкоговоритель снова, чтобы я слышал, как они гогочут. Беспокоиться-то им нечего, правда ведь? Веснушка обыскал меня очень тщательно, даже причиндалы пощупал. Так что они стопроцентно уверены, что я не вооружен. Но у меня есть ключ, а моя ладонь всего в паре дюймов от него.
Ха. Минутку. Этот пирс разрушен из-за пирсинга.
Фьють!
Вот тебе, Зебулон. Это оригинальная шутка. Я могу отослать ее Фергюсону[53].
Будучи по природе сдержанным оптимистом, я откладываю шутку в памяти на потом, если потом будет.
Мой указательный палец задевает за ключ. Так близко!
– О, – выдыхаю я, что вызывает у Веснушки новый приступ веселья.
– Послушайте эту задницу, – выдавливает он между взрывами смеха. – Нам следовало бы ехать до Коннектикута, чтобы посмеяться. Этот тип почище Говарда Стерна[54].
И они перекидываются на дебаты о диджеях. Очевидно, гарвардская девица, которую Ши однажды трахал в кабинке туалета, выразила мнение, что Говард Стерн – мизогинская задница, и Ши оказался с этой позицией согласен. Веснушка, со своей стороны, шумно возражает, несмотря на быстро ставший очевидным факт, что он не понимает термина «мизогин»[55].
Я с трудом удерживаюсь, чтобы не подключиться к спору, потому что меня ждут дела – остаться в живых и так далее. Дотягиваюсь до ключа, вытаскиваю, зажав между указательным и средним пальцами и с облегчением сползаю на сиденье. Обычно я сажусь, не приплетая к этому никаких эмоций, но на сей раз слово «облегчение» вполне уместно.
Этап Один завершен.
Я опускаю взгляд на свои руки: ладони – сплошная лощеная мозоль, как у рыбака, пальцы согнуты, как у гориллы, и трясутся, будто через меня пропускают ток, но мне удается удержать ключ, и после минуты попыток я попадаю игрушечным ключиком в скважину размером со спичечную головку и ухитряюсь освободиться.
Поправочка: освободить руки.
До момента, когда я смогу считать свободным все свое естество, путь еще долгий. В идеале я мог бы просто выпрыгнуть из машины в следующий раз, когда Веснушка притормозит на повороте. Но центральная кнопка блокировки дверей находится спереди, а ручек открывания окон сзади нет. Мне придется спровоцировать Ши выстрелить в меня, чтобы отобрать у него ствол, и тогда рулить буду я.
Метафорически.
Я бодаю перегородку лбом, и благодаря тому, что за время поездки я зарекомендовал себя ценным развлекательным ресурсом, мои похитители намерены послушать.
– Че там у тебя, мудоскреб? – интересуется Ши. – На сей раз требуется скраб для задницы?
Недурно, но на это у меня нет времени. Мне надо спровоцировать пацана какими-нибудь возмутительными репликами. На сей раз это не отрицание и не механизм психоадаптации, а часть генеральной стратегии, состряпанной чересчур схематично, чтобы тянуть на звание плана.
– Слушай, шкет. С меня хватит хаяться муйней. Сделай себе любезность, отпусти меня. Тогда вы с Веснушкой сможете собрать свою большую грозную шоблу и поиграть в гангстеров с Майком.
Ши снова жрет – большой кекс с черникой, по виду лежавший у него где-то в кармане под задницей. Кекс расплющен, как печенье, и он обгрызает края, будто гребаная белка. Ненавижу этого юнца.
– Отпустить тебя? С бо́льшим успехом можешь рассчитывать, что я почешу тебе яйца. Я пристрелю тебя, Макэвой. Примирись с этим. Вообрази следующую инкарнацию или другое какое говно, мне насрать.
– Ты не пристрелишь меня, пацан. Не ты. Старик – еще куда ни шло, но ты-то? Не. Свидания с пулей мне не миновать, но на спуск нажмешь не ты.
Ши изворачивается в своем сиденье, чтобы оглянуться на меня, и я вижу первые проблески солнца у него за головой, отчего он приобретает сходство с одним из блеклых скандинавских кино-Иисусов, от которых люди были в таком восторге в пятидесятых.
– Ты у меня даже не первый, Макэвой. А тот, другой, мне нравился. Он был моим любимчиком.
– Может быть, но он был ранен и недвижен, типа того. Меня же тебе придется проводить от авто до могилы, и просто так я не пойду. В меня стреляли мужики и покрупнее тебя, прежде чем я их прикончил. Во мне больше дыр, чем в пятидесяти центах.
