– Нет, не зря! – разошелся он еще пуще. – Вы должны были получить мое разрешение на съемку!
– Да я совсем не вас фотографировал, – ответил я.
– А кого же?! – возбужденно гаркнул мужчина, испепеляя меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки.
– Вон его, – сказал я, указывая на удалявшегося самурая.
Мужчина немного растерялся. Из-под мышек по его футболке разрастались темные полукружья.
– Его? – переспросил он и вдруг направился следом за самураем, окликая его: – Послушайте! Тот тип вас фотографировал!
Но самурай лишь глянул на него через плечо, поправил футляр и даже не приостановился. Мужчина в нидерландской футболке прошел еще за ним, притормозил, оглянулся на меня и, поколебавшись мгновение, пошел своей дорогой.
Через час снимки были готовы. Я снова прошел мимо книжных полок, чувствуя, несмотря ни на что, свободу. Сколько лет рабства у этих полок! А теперь я кочевник Афразийской степи с луком и колчаном, набитым пикселями.
На улице позвонил цыгану. Он ответил, что позже сам позвонит и заберет снимки. Звонка не было неделю.
Поздно вечером я таскался с треногой где-то возле Веселухи. Мобильный запиликал в кармане. Это была жена. Она сказала, что звонил цыган почему-то по стационарному телефону, хотя я ему сообщил и мобильный номер, ему срочно нужны фотографии, прямо сейчас: в полночь он уезжает в Витебск. Я позвонил ему, мы договорились встретиться недалеко от моего дома. Надо было спешить. И я успел заскочить домой, схватить конверт с фото и в назначенное время быть на остановке. Цыган не появлялся. В сумерках проходили влюбленные, усталые люди, дребезжали трамваи. Цыган опаздывал уже на десять минут… на двадцать. Я готов был уйти. Как вдруг увидел белую рубашку. Это был цыган. Он бежал со всех ног ко мне:
– Друг! Здравствуй! Тебя сам бог послал! Я не могу, спешу, уезжаю в Витебск. Давай быстрей, а?
Я вручил ему конверт. Он начал вынимать фотографии и рассматривать их.
– А! хороша! – восклицал он, глядя на свою возлюбленную, и восхищенно цокал.
Потом принялся разглядывать фотографии уже второй раз. Я ему сказал об этом. И он, словно очнувшись, посмотрел на меня и нахмурился.
– Слушай, друг, – сказал он и полез в карман. – Я очень спешу. А у меня нет денег! Нет, есть… вот сколько-то. – Он начал считать мятые десятки. – Понимаешь? Так получилось! И у него нет, – сказал он, кивая куда-то. В его голосе слышалось отчаяние.
На обочине вдалеке стоял «москвич».
– Что делать, а? Тут только половина.
Я внимательно смотрел на него.
– Давай не все фотографии? – сказал он. – Половину! А остальное я заберу, как заработаю. Вернусь из Витебска и заберу. Мне там дадут денег. Много денег. Клянусь, я щедро отблагодарю!
Я отвел его руку с деньгами.
– Нет, что такое, а? – заволновался он, дыша винными парами, табаком.
Я ответил, что ничего не надо, фотографии – в подарок.
– Как?! Нет!.. Друг, постой!.. Я же говорю… клянусь… ты что?..
Цыган еще некоторое время словно бы отплясывал вокруг меня с зажатыми в кулаке бумажками, потом отстал и направился к своей машине.
Жене я рассказал о Кустурице. Да она и сама этот фильм видела. Просто я напомнил ей.
Ничего, настоящие шедевры ждут в местности, говорил я за поздним чаем, курганы, родники, лес, гора. Теперь я знаю, какую диафрагму устанавливать. И вообще, лето мертвый сезон. Другое дело – осень. Воздушную оптику омоют дожди. Деревья ярко зацветут красками. А там изморось, туманы, снег. Туман лучше всего передает объем. Это уже будут не плоские слепки с действительности, а высокохудожественные образы.
Я не мог так быстро отказаться от фотоаппарата.
Время после сорока лет странно убыстряется и приобретает горьковатый привкус. В путевых дневниках Басё упоминает чью-то сентенцию о том, что незавиден удел дожившего до сорока лет, очарование жизни для него навек утрачено. Вряд ли можно согласиться с категоричностью этого наблюдения. Но и отрицать, что чары жизни тускнеют, я не возьмусь. Тускнеют, это уж так.
И хорошо, если в это время появляется какая-то новая страсть.
Леви-Стросс толковал о радости дикаря, участвующего в явленном великолепии вещей. Современный человек закопался в вещи и эту радость утратил. Походы в местность возвращали мне первобытную радость. Но со временем и она потускнела. И неожиданно
Но я уже подозревал, что новая страсть совсем не упрочит мое существование.
К стоянке под дубом я подходил в сильном дожде, на склоне перед Волчьим ручьем увидел лосиху с лосенком: они обрывали листья молодых берез и не обращали на меня внимания; дождь глушил мои шаги, но и не давал взяться за фотоаппарат. На следующий день уже налегке я отправился на тот же склон.
