Вот и дубрава, завалившаяся, но не коснувшаяся земли сдвоенная гигантская осина, черное пятно кострища, палатка под дубом. Я приблизился к ней, снял рюкзак с треногой и фотоаппаратом, постоял немного, озирая кроны с мерцающими звездами, и расстегнул вход.
Скоро в дубраве, залитой лунным светом, в палатке под овчинным тулупом раздавался храп, иногда от него я сам и просыпался. И тогда слышал высокий стук деревьев на морозе, словно там над вершинами бежал олень или лось. Мелькала сонная догадка о том, что свет, сочащийся сквозь ткань, и есть опасный тусклый свет, о котором предупреждала «Тибетская книга мертвых».
Но этот свет был светом солнца. А оно – солнце живых.
Нашел я его много лет назад, в общем, случайно. На переходе от Днепра, где ловил рыбу, влез в дебри, гудевшие от насекомых, решив спрямить. Вверх уходили красноватые чешуйчатые стволы черной ольхи внушительного размера, ноги опутывали стебли трав, руки и лицо ожигали горящие стены крапивы. Вода во фляжке кончилась. Под ногами чернела влажная податливая торфяная земля. Ясно было, что я заблудился и промочить горло не скоро придется. В отупелом упорстве ломился сквозь крапиву и кусты, сшибал трухлявые березки, размазывая по лицу кровососов… И внезапно среди трав блеснула вода. Чистейший ручей! Я не верил глазам и сначала окунул в ручей руку и ощутил всю свежесть этого потока. Тут же начал зачерпывать полные пригоршни и пить, умывать искусанное кровопийцами лицо.
Дураку было ясно, почему пращуры ее почитали и окружали особым вниманием родники. Церковь с этим почитанием пыталась бороться. Даже в самом слове слышалось имя языческого космического Рода. Родники освящались новыми священниками. Возникали удобные легенды о провалившейся церкви, на месте которой и забил тот или иной источник. «Где-то там есть Святой родник», – говорила Вовкина мать. И мы заочно называли местность краем Святого родника. В те времена мы отыскали только один родничок под Яцковской горой, но был он слишком мал.
И в жаркий летний полдень блужданий по ольховым дебрям прозрачный холодный ручей привел меня прямо к большой чаше ледяной воды, все прибывавшей и прибывавшей откуда-то из недр земли. Посреди этого ада слепней, комаров, крапивы, торфа, удушающего марева родник безостановочно действовал, как чудесный водопровод. Таинственная скважина выталкивала литры свежей воды, взвихряя белый песок. Родник был завален черными ветвями и даже целыми стволами. И тем белее выглядели бурунчики песка, вырывавшиеся из илистых глубин повсюду. Вверху на поле бросили пахать и сеять, и повсюду пробивались березки. Слева, над оврагом, росли старые березы и осины, черемуха, малина. Удобное место для лагеря. И никаких дорог и тропинок к роднику. Мой родник.
Правда, чуть позже я нашел кое-какие знаки бывших хозяев. Вокруг ствола ольхи была повязана полуистлевшая тряпка. И в самом роднике оказались дряхлые бревна сруба. Ну да, ведь поблизости, в Воскресенском лесу, когда-то стояла деревня. В тот же день я начал расчистку родника. Выдергивал гнилые сучья, так что вскоре рядом громоздился целый ворох этого старья. Это была и какая-то духовная хирургия. Мои помыслы и чувства делались яснее и здоровее. И тело обретало крепость.
К вечеру я знал, зачем странствовать.
Город – это царство времени. Там много часов. И самое движение в городе наводит на мысль о механизмах часов, предметы и люди – как колесики этих механизмов. Город – это гигантские часы. Горожанин – невольник времени. Сколько всего сиюминутного: газеты, афиши, песенки, желания.
Местность – это торжество пространства. Здесь некуда спешить и можно двигаться в любом направлении. Пространство дает чувство свободы.
Город можно рассматривать как попытку строительства иного, умного пространства, духовного, своего рода ноосферы.
Но и странник надеется обрести в пространстве чудесное место, настоящее духовное место. В его сознании не угас реликтовый свет духовной географии.
Странник пребывает в особом состоянии
Во-вторых, уходя от людей, родных, друзей и просто знакомых, на самом деле и к ним приближаешься, лучше их видишь, полнее. И внезапно вся фальшь отношений с кем-то из них здесь открывается. И в первые минуты этого откровения отшельник, вскричав: «Так вот оно как!», твердо и радостно решает вытравить фальшь, как какую-нибудь моль. Никаким привычкам и приличиям не давать поблажек! Это моя единственная жизнь, и она должна быть без фальши. Пусть лучше будет грубой и злой.
Вместе с тем любимые лица предстают в преображенном виде, словно бы над ними поколдовала Афина, так что на отшельника даже оторопь находит. И предельно ясно, что главное в твоей жизни – эти лица. Это и есть твое золото, любимые лица.
