— Вот я и спрашиваю, — настаивал Макар Степанович, — почему? От каких это таких, как я?
— Посторонних, — хладнокровно ответил Субботин. — Пришлых.
— Это я-то посторонний?!
— Во-первых, да, — все так же спокойно ответил мэр. — Чтоб своим стать, тут надо родиться и вырасти, да не тебе одному — и отцу твоему, и деду, и прадеду. Вот тогда и лишних вопросов задавать не придется — сам все будешь знать, с самого рождения. А во-вторых — ну, чего ты взвился? Я, может, пошутил. Ты бьешься как рыба об лед, следишь за мной, шпионов подсылаешь, всё секреты какие-то выведываешь. а их, может, и вовсе нету!
Николай Гаврилович развел в стороны открытые ладони, демонстрируя полное отсутствие каких бы то ни было секретов, а затем, снисходительно усмехаясь, долил водки себе и гостю.
— Каких это шпионов я к тебе подсылаю? — сердито осведомился Ежов, принимая стакан и с сомнением в него заглядывая. — Ты что это, дядя Коля, паранойю на старости лет подцепил?
— Ладно — паранойю! — отмахнулся Субботин. — А Захар Макарьев с Горкой Ульяновым зачем в Москву ездили? Скажешь, не ты их туда послал? Если хочешь знать, это у тебя паранойя, а вовсе не у меня! Все тебе тайны какие-то мерещатся, все вынюхиваешь что-то. А вынюхивать-то и нечего! Понял, наконец? И учти, что Захар с Горкой — на твоей совести. Кабы ты, Макарушка, не крысятничал, оба сейчас жили бы и в ус не дули.
— Что-то ты, дядя Коля, сегодня разоткровенничался, — с кривой, нехорошей улыбкой заметил Ежов. — Разговорился что-то.
— Так ведь ты, милок, мертвого разговоришь, — добродушно, как будто это не он только что забросал собеседника оскорбительными обвинениями, сообщил Субботин. — До печенок достал, ей-богу! А еще родственник называется. Давай вот, выпей лучше.
— Нет, ты погоди, — не принял предложенного примирения Ежов. — Раз уж пошел у нас с тобой такой откровенный разговор, ты мне вот что скажи: ну, Захар с Горкой — ладно, пускай. А остальные? Остальные на чьей совести, а?
— Это какие же такие остальные? — удивился Николай Гаврилович.
— Да вот, хотя бы и последние — Степан Прохоров и этот, родственничек наш, Выжлов.
Субботин пренебрежительно фыркнул, плавно покачал стаканом где-то возле виска, намекая, что у собеседника не все дома, и залпом выпил водку.
— Ну, брат, ты и хватил! — произнес он перехваченным голосом, шумно нюхая надкушенный пирожок. — Ну, залудил! Прохоров. Ты у Басаргина спроси, что с Прохоровым, он ведь его нашел. Медведица твоего Степана задрала — видно, с медвежатами была, а он на нее возьми да и нарвись. А что до Выжлова, так с ним и вовсе непонятно — то ли живой он, то ли мертвый, то ли утащил его кто, то ли он сам ушел.
— А серебряные пули?
— Какие еще серебряные пули?
Николай Гаврилович изумленно уставился на Ежова широко открытыми, невинными глазами. Это были самые обыкновенные глаза немолодого, ведущего не слишком здоровый образ жизни человека — серые, чуть мутноватые, с отдающими в желтизну белками, испещренными, если приглядеться, едва заметной сеткой кровеносных сосудов. Но выражали эти глаза в данный момент не больше, чем пара мраморных шариков или просто кирпичная стена, и пытаться что-то в них прочесть было все равно что играть в гляделки с березой. Или, скажем, с елкой.
— Зря ты так со мной, Николай Гаврилович, — отводя взгляд, пробормотал Ежов.
— Как «так»? — с аппетитом уплетая пирожок, осведомился мэр.
— Как с врагом, — пояснил Макар.
— А ты, значит, не враг? — с полувопросительной, полуутвердительной интонацией уточнил мэр. — Друг, значит?
— Друг не друг, а действую с тобой заодно. Подыгрываю тебе как могу, сор из избы не выношу.
— Это правильно, — одобрил Субботин. — Зачем это — сор из избы? Кому он нужен — чужой сор? У всех своего сора хватает, и все его держат при себе. И я свой при себе держу, и ты своим не разбрасывайся.
— Мог бы, кажется, и поделиться, — проигнорировав прозвучавшую в последней реплике мэра недвусмысленную угрозу, попер напролом Ежов.
— Это чем же?..
— Да вот этим. сором.
Субботин сделал вид, что поперхнулся пирожком.
— Сором?! Да Христа ради! Вон под столом полная корзина, если Матвеевна его еще не вынесла. Бери, пользуйся, если своего мало. Тебе ж его каждый божий день на фабрику целыми фурами привозят! И что, не хватает?
— Шутки в сторону, дядя Коля, — напряженно сказал Ежов. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
— Да чтоб я сдох, если понимаю, — лениво солгал Николай Гаврилович.
— Нет, подыхать ты пока погоди. Расскажи сначала, что тут, черт возьми, творится. Что у тебя за дела были с этим быком, с Сохатым? Зачем он в Москву ездил? Куда люди пропадают? Что вы все тут такое знаете, чего я не знаю?
— На самом-то деле тебя вовсе не это интересует, — все тем же ленивым, сытым тоном предположил Субботин.
— Хорошо, пускай не это. Не только это. Ты мне главное скажи: откуда у тебя такие деньги?
