Она подождала еще несколько минут, чтобы удостовериться, что он не вернется, и подошла к дверям. Стеклянная вставка пропускала внутрь солнечный свет, но она все равно нажала на горевший оранжевым выключатель на стене и зажгла свет, входя. На лестнице стояла полная тишина. Ни звука не доносилось ни из одной из шести квартир. По две на этаже, судя по висевшему на стене списку жильцов. Катя просмотрела его и не смогла сдержать довольную ухмылку, когда увидела, кто живет на втором этаже.
Ренé Фукé. Звучит по-французски.
— Прости, что так получилось, — сказала Ханна, начиная убирать со стола. — Я хотела переиграть саму себя.
После разговора с УВ и совершенно бесполезного визита к Йонте Лундину у нее не было ни времени, ни желания готовить, поэтому она заехала в ресторан Leilani и купила еду навынос. Ну хотя бы поели не прямо из контейнеров, думала она, споласкивая тарелки и убирая их в посудомойку. Хоть что-то.
— Ничего страшного, было вкусно, — неубедительно сказал Томас, так как бóльшая часть свиного филе с брокколи и соусом гриль осталась в контейнере.
— Хочешь кофе?
Он кивнул, а она начала заправлять кофеварку, пока он убирал со стола остальное. За едой она рассказала о расследовании. О приезде Экса и финской помощи, о которой никто не просил. Томас слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы.
Когда тем для разговора не осталось — о своей работе он как всегда говорил мало, — они по обыкновению переключились на детей.
Съехавший три года назад Габриэль учился на логопеда в Уппсале, остался там на лето работать, возможно, заедет на пару недель в конце августа. Томас собирался выделить на это неделю отпуска.
Алисия, путешествующая с прошлого сентября, думала вернуться домой к Рождеству, но дата все время сдвигалась. В начале июля она узнает, поступила ли куда-нибудь, тогда решит, возвращаться ли домой или оставаться и снова подавать заявления.
Габриэль и Алисия. Их дети.
Ни слова об Элин.
Чей день рождения приближался. Третье июля. В этом году ей бы исполнилось двадцать восемь. Если бы не внезапный грозовой ливень в тот вечер в Стокгольме.
Если бы не Ханна.
Они никогда о ней не разговаривали. Теперь никогда.
Ханна не хотела, не могла. Томас понимал это и принимал.
Тридцать семь лет вместе. Ей только исполнилось семнадцать, когда она впервые заговорила с ним в курилке. Через три года после того как она вернулась домой из школы, включила саундтрек к фильму Fame на кассетном магнитофоне на кухне, танцуя, толкнула дверь в гостиную и увидела висящую на люстре маму.
Растерянность никуда не делась.
Томаса она заметила в коридорах — пропустить его было трудно, высокий, выше метра девяносто с двадцатью лишними килограммами. Но заметила она его не поэтому. Ее привлекло то, как он держался. Он просто был. Большой и молчаливый, он бродил, не пытаясь вписаться в общество, плевал на то, что о нем думают. Он учился на год старше, хотя Ханна была младше на два года. Пошел в первый класс позже других. Отставал. Теперь он изучал экономику, имел права и машину, любил кучу того, что ей не нравилось — отдыхать на природе, рыбачить и молча сидеть у огня, — но ей было с ним хорошо, так что она составляла ему компанию.
Сложно сказать, когда они стали парой, они просто начали проводить больше времени друг с другом и меньше с другими. Но она помнила тот момент, когда поняла, что они будут вместе.
Они сидели в кровати в подвале у его родителей в Каликсе, из динамиков тихо играл альбом «Небраска», и он впервые попросил ее рассказать о маме. Ханна тут же начала обороняться.
— Зачем?
— Наверное, это самое ужасное событие в твоей жизни, но ты никогда об этом не говоришь.
— Потому что не хочу. Черт, она мне жизнь разрушила!
— Окей.
— У нее было плохо с головой и она повесилась. Что еще тут блин скажешь?
Он не стал развивать тему, предложил поехать в Лулео и посмотреть «Возвращение джедая». Еще одна вещь, которая нравилась ему, а ей нет — научная фантастика. Но она поехала с ним. После он отвез ее домой, припарковался, остановил ее, когда она собиралась выходить.
— Ты не виновата в том, что произошло.
— Что такое?
— С твоей мамой.
— Да я так и не считаю, — солгала она.
— Хорошо. Потому что ты не виновата.
Больше они эту тему не поднимали. Заговорили о ней только гораздо позже. В тот момент разговор на этом закончился. Она не понимала, как нуждалась в таких словах, пока он ей их не сказал. Ее папа просто сообщил, что у мамы больше не было сил, но так и не объяснил почему. После похорон они в принципе перестали говорить о ней. От бесконечного перемалывания лучше не станет, любил говорить отец. Он никогда не пытался понять, даже не предполагал, что ее бурная реакция, иногда совершенно деструктивная, могла быть вызвана разрушительным чувством вины.
Хотя последние годы были наполнены жалобами и нападками.
Ты хочешь в могилу меня загнать?
Ханна, ты в гроб меня загонишь.
