– Нет, – сказал Шурка, уронил затылок на чугунную ограду. – А я надеялся, что вас кто-нибудь сожрал.
Елена Петровна шумно плюхнулась рядом. Обдала запахом пота.
– У Конюшенной оно не пролезло под мостом, – провозгласила она победно. – Застряло! – захохотала она.
Сара посмотрела на Шурку. Он на Елену Петровну.
А та хохотала и хохотала. Эхо металось под сводами. Глаза у нее были совершенно сумасшедшие. Она хохотала уже с всхлипами. Шурка встал, спустился по ступенькам к воде. Зачерпнул кепкой. Принес. Елена Петровна хохотала, икая и повизгивая. Ноги ее были вытянуты, носки тупо смотрели друг на друга. Шурка опрокинул кепку над головой Елены Петровны.
Она умолкла. Икнула последний раз. С волос плетьми лилась вода. Она затряслась в мокром пальто.
Шурка бросился помогать – вытягивать руки из липнущих рукавов.
– Оно все равно было все дырявое, – попробовал утешить.
Пальто хлюпнуло на мостовую. Елена Петровна обхватила себя за плечи, зубы ее выстукивали дробь.
– Перейдем на канал, там, где Казанский собор, – сказал Шурка, шаря за поясом, куда заткнул книжку. – Оттуда еще куда-нибудь. Вообще, будем перемещаться всю ночь. Так нас труднее будет поймать.
– А утром? – глухо спросила Елена Петровна.
– А утром я не знаю, – признался Шурка.
И руки его остановились. Он вдруг вспомнил, как что-то шорохнулось, шлепнулось там на набережной. Теперь он знал, что это было. Книжка.
Дома ответили спящим взглядом.
Сара посмотрела на его руку, беспомощную пустую клешню. На Елену Петровну. Шурке в глаза. Поняла. Пошла вдоль подвальных окошек. Стекла из них вылетели еще в блокаду, их заколотили досками. Сара останавливалась, стучала носком ботинка. Шла дальше, к следующему. Стучала. Нашла. Поманила.
– Что? – не понял Шурка.
Сара присела, стала тянуть, толкать доску, приколоченную слабее других. Шурка сообразил. Подскочил. Тоже стал тянуть, толкать. Доска шаталась, но сидела.
– Эй, вы! Ну что стоите?
Елена Петровна потрусила к ним. Понаблюдала, склонив голову. Отстранила обоих. Повернулась к окошку спиной. И жахнула ногой, как лягающаяся лошадь. Пушечный треск взорвал тишину. Загрохотала, падая внутрь доска.
– Погляди сперва, что там! Вдруг… – но Сара уже нырнула в окошко. Шурка пролез следом. Потом протиснулась Елена Петровна. Широкие бедра пропихнулись с трудом. Наконец, извиваясь так и сяк, и она упала внутрь.
– Вы тут? – тут же осведомилась. Шурке не хотелось отвечать. Но он отозвался:
– Тут.
Нащупал на полу выбитую доску. Поднял, пристроил на окно. Не преграда, конечно. Одним щелчком выбить можно. Но хотя бы их убежище не будет заметно снаружи.
Он сел у стены. Тут же тихо привалилась рядом Сара. Шурка погладил ее по голове, обнял.
Вздохнула невидимая Елена Петровна. Она уже не тряслась. Энергично вытирала, сушила волосы шарфом.
– Тут хотя бы теплей. Между прочим, я готова признать чужую точку зрения, если аргументы убедительны. И не противоречат моральным правилам комсомольца.
– Дело ваше, – оборвал разговор Шурка. – Дайте поспать.
Сунул ладони себе под мышки, сжимаясь поплотнее. Но Елена Петровна только передернула толстой шкурой, как слон, которого пытались поразить щепочкой.
– Хорошо. Тогда что это такое было? Не говори мне, что это были наши сфинксы. Наши совсем не такие. У них бородки. И они, если хочешь знать, вовсе не женщины.
– А кто?
– А фараон Небмаатра.
Шурка хмыкнул. Но смущенно: он этого не знал.
– Он же известный как фараон Аменхотеп Третий, – продолжала Елена Петровна. – Кстати, довольно миролюбивый правитель. Всем фараонам тогда полагалось зваться Аменхотепами.
– Как ищейкам из угрозыска прямо. Все собаки – Туз Треф, и так уже много лет.
– Вроде. Этим сфинксам больше трех тысяч лет.
– Не может быть. Ленинграду же не три тысячи.
«Потому что ты двоечник», – хотела одернуть Елена Петровна. Но почему-то не стала. А мягко сказала:
– Нет, конечно. В этом ты прав. Но и противоречия здесь нет. Их отыскали в Египте, раскопали, привезли в наш город на корабле и установили только в девятнадцатом веке.
Она увидела, что мальчик расплел руки на груди, слушает с интересом. «Неужели это… ласка?» – задумалась Елена Петровна, потому что «ласка» раньше ей казалась чем-то сопливым и слащавым, а оказалось, что это просто внимание и серьезность: так всё просто?
Она умолкла, размышляя об этом. Молчал и Шурка. Только думал о другом. Припомнил гранитных сфинксов у Невы. По ту сторону города. Бородки в самом деле были. Крепкие и твердые, похожие на привязанную под подбородком морковку.
– Не знаю, – сказал он.
– Чего? – не поняла Елена Петровна.
– Ничего, – буркнул Шурка. – Давайте отдохнем.
– Ладно… Утром сразу пойдем в милицию, – прошелестела, закрывая глаза, она.
– В милицию…
Выяснять, какая по эту сторону в Ленинграде милиция, Шурке не хотелось. Он теперь уже не уверен был даже на счет тех матросов, что выбежали к ним на набережной. Лица их он разглядеть не успел. Были ли у них вообще лица? Пробормотал:
– Кто его знает, от кого нам придется бегать утром.
Елена Петровна распахнула глаза:
– Утром это не кончится?!
Шурка закрыл глаза, сделал вид, что спит. А та всё донимала:
