Бобка спрыгнул на землю. Руки липли, все в смоле. Колени дрожали от напряжения. Челюсть свело. Катился пот. Подхватив мишку, Бобка ринулся в чащу – прочь. В сторону, противоположную той, куда скрылось существо вместе со своей чудовищной ложечкой. Что на ложечке была кровь, Бобка уже не сомневался.
Наконец, бежать он уже больше не мог. Привалился к дереву.
– Мишка, ну ты даешь… Ты… Ты… – мишка безмятежно смотрел на него. И Бобка осекся. – Ты в следующий раз быстрее соображай, что ли. Или хоть намекни заранее.
Бобка чувствовал, как гудит в ногах – будто в проводах под напряжением. Хотелось сесть. Хотелось пить. Хотелось есть. А лучше все сразу: присесть и хорошенько пообедать.
Спинка мишки маячила впереди, укоряя: «Отдыхать? – а ведь нам пора».
И Бобка поплелся следом.
– Мишка, я есть хочу, – позвал Бобка. Ситцевая спинка так и топала впереди. Увлекся, не слышит.
– Мишка!!!
Бобка догнал его. Мишка остановился. Уставился вниз.
– Найди что-нибудь поесть!
Мишка разглядывал жука. Бобка ждал. Мишка перевернул листок, жука уже не было. Зато была шишка. Мишка подобрал ее, подошел к дереву, стал ковырять – как недавно ковырял палочкой. Но Бобка уже не умилился. Вместе с голодом росло нетерпение.
– Мишка!
Нетерпение переплавилось в злость.
– Мишка! Ты меня слышал?
Мишка и ухом не повел. Бобка выхватил у него шишку, закинул в кусты, усыпанные красными ягодами – они были предательски похожи на малину. «Нарочно похожи на малину», – но Бобка-то помнил: здесь ничего есть нельзя.
Мишка посмотрел на него – своим единственным карим глазом, второй был пуговкой, которую Бобка срезал с наволочки. Посмотрел туда, куда улетела шишка. Потом нижняя губа у него выдвинулась, закрутилась трубочкой вниз. И мишка загудел:
– Отда-а-а-а-ай!
– Давай сперва поедим, – предложил Бобка. – Потом отдам.
– Она моя-а-а-а-а!
– Нам надо немного отдохнуть. Попить и поесть.
– Моя-а-а-а-а!..
– Хватит! – рявкнул Бобка. Мишка умолк.
– Найди мне еду.
Но тот не двинулся. Смотрел исподлобья. «Как на фашиста», – ужаснулся Бобка. Потом разозлился. Дернул его за лапу:
– Пошли.
– Не хочу-у-у-у.
«Может, правда не хочет. Ему не надо есть. Он же мишка», – попробовал понять Бобка. Принялся терпеливо объяснять:
– Я проголодался. Мне надо поесть. Отдохнуть. И пойдем дальше.
Мишка все смотрел набычившись. Было видно: соображал. «Может, здесь не так, как было там, – предположил Бобка. – Может, здесь малина – это просто малина?»
– Стой здесь. Сейчас покажу. Проверишь.
Он выпустил мишкину лапу, треща ветками, пробрался к малиновым кустам. Принялся рвать ягоды. Они легко снимались, оставляя на веточке белый стерженек. Спелые, сглотнул слюну Бобка. «Заманивают», – предупредил себя. Быстро набрал горсть. Выбрался на тропинку. Присел на корточки и протянул ладонь с малиной:
– Глянь. Что думаешь? Ловушка?
Мишка наклонил морду. В выпуклом глазу отразилась малиновая горка. Мишка осторожно взял Бобку за ребро ладони. «Бдит», – затаил дыхание Бобка. А мишка опрокинул Бобкину руку, как ложку, и высыпал все разом себе в пасть: ам!
И принялся чавкать.
Бобка онемел.
Из пасти пахло ягодным соком. Вид у мишки был довольный. Он прожевал, проглотил. А потом заявил:
– Еще. Дай.
Бобка опешил.
– Ну ты…
– Дай! – схватил его за штанину мишка, затопал ножками. – Дай! Дай! Хочу-у-у-у-у!
Бобка не мог себе поверить. Где-то он это уже слышал.
– Хочу-у-у-у-у!!! – хныкал мишка. – Да-а-а-а-ай.
Где-то он это уже видел. Не где-то. А в их подъезде. И во дворе. Много раз. Каждый раз, когда соседка выводила гулять Максима.
Мишка опрокинулся на спину, стал сучить и колотить лапами.
– Да-а-а-ай!
Догадка впилась в Бобку, как ядовитая индейская стрела. Яд стал растекаться по телу. «Да-а-а-а-ай! Да-а-а-а-ай!» – било по ушам.
«Конечно, – с ясностью ужаса осознал Бобка. – Ведь я его только что сделал».
Сердце оторвалось. Забилось в горле. Бобка сглотнул.
Так. Думать о хорошем – велел он себе. Мишка ходит. Мишка говорит… Отдельные слова. На этом хорошие мысли кончились.
Осталась одна:
– Что я натворил… – прошептал Бобка.
Новый мишка не мог посоветовать, указать, предупредить, выручить, научить, найти дорогу. Не мог отвести к Тане, а потом вывести их обоих отсюда. Живыми. Мишка не знал, что делать.
Мишка был маленьким.
В переводе на человеческий возраст мишке было года два. Самое большое – три.
Онемели руки, подкосились ноги. Бобка сел, где стоял. Воздух вышел. Спина опала. Бобка закрыл лицо руками.
«Да-а-а-ай» тут же оборвалось. Теперь тишину расчерчивали только гудящие пунктиры насекомых.
Щипало глаза. Вдохнуть не получалось. Хотелось остаться в темноте рук навсегда.
Кто-то потрогал его за колено.
– Отстань, – выдавил Бобка.
Кругло постучал по тыльной стороне ладони. Злость закипела вмиг. Хотелось пнуть, чтобы мишка улетел в малиновые кусты. Бобка мазнул по глазам рукавом, подбирая влагу. Отдернул руки.
– Что тебе?
Глаз и пуговица таращились ему в лицо:
– На ручки.
Мишка протягивал лапы.
Которые Бобка сам вырезал из ситцевого фартука. Которые Бобка сам тщательно прошил стежком «козлик». Которые Бобка сам набил вынутой из матраса ватой.
