«Полночь уже или нет?» – прижимался лбом к самому стеклу Шурка. И вскинулся. Тихо, как будто брел вброд через серебряное озеро, площадь пересекал бычок. Повернул человеческое – щекастое, детское, с носом кнопкой – лицо вслед автомобилю. В пухлой руке он держал небольшую пику. Шурка упал обратно на сиденье. Елена Петровна сидела в профиль, веки сжала, губы беззвучно бормотали. Сара вперилась вперед: у нее был свой способ не увидеть лишнего. Шурка обернулся всем телом. Человек-бык все еще виднелся в заднее оконце. Все еще глядел машине вслед. Копнул копытом. Качнул хвостом. Не опустил пику.
– Не дразни его зря, – бросил, не оборачиваясь одноглазый Майор. – Просто теленок.
– Так точно, – ответил Ложкин. То ли майору, то ли Шурке. Насмешливо поймал его взгляд в зеркальце на ветровом стекле. Кивнул, подмигнув рыжей бровью:
– Барышню не укачало?
Шурка обернулся на Елену Петровну. Она была бела, как сахар. Бормотала беззвучно с закрытыми глазами. Может, шпарила наизусть «Памятку атеиста».
Шурка опять обернулся в заднее окошко. Теленок брел своей дорогой. Тень его напоминала стол с вазой на краю.
– К Адмиралтейству идет. Там гнездо, – спина Майора терлась, поскрипывала о сиденье.
Шурка стал смотреть вперед. Между Ложкиным и Майором.
Лунное озеро Дворцовой площади осталось позади. Машина нырнула во мрак Арки Красной Армии.
– А где Бобка? – не выдержал Шурка.
– Идет к Тане.
– А Таня?
Майор приподнял и опустил погон.
– Опять, скажете, не знаете?!
«Не верю», – не успел сказать Шурка, вскинул глаза – вверху проплывал циферблат. Смутно белел диск.
– Опять скажу: она туда еще не пришла, – ответил Майор.
Стрелки смыкались, как лезвия ножниц, отрезая еще один день: щелк. Почти, но не совсем. Было без одной минуты двенадцать.
– А… – «мы успеем?», не успел спросить Шурка. Все повалились направо, стукнулись плечами, выпрямились. Ложкин втопил педаль, машина заревела – и понеслась, качая конусы света впереди себя, по Невскому проспекту. Отбрасывая назад дома, ограды, дома, фанерные щиты с изображениями домов, разбитых бомбами, ограды, дома, мосты, дома, дома.
Проснулся Шурка от того, что стекло с размаху треснуло его по лбу, откинуло, так что перекувыркнулся желудок. Опять подпрыгнули за окном сосны, темя боднуло потолок, ноги на миг потеряли опору. Машина билась, как норовистый конь.
– Ложкин… – подскочил на своем сиденье Майор. – Не дрова везешь! – и их опять подкинуло так, что зубы лязгнули. Шурка почувствовал вкус крови: прикусил себе язык.
– Дорога – зверь, – извиняющимся тоном вставил между ухабами Ложкин. – Скорость не набрать.
Прыгающий за окном пейзаж был пригородным: гигантские гранитные валуны, на которые карабкались трава, мох, деревца, объятые осенним пламенем – рыжим, багряным, желтым. Шурка загляделся на пухлый мох, на лес. На мощные прямые сосны, которым все равно было: зима, лето или осень. Здесь Бобка? Или уже ушел так далеко вперед, что… «А мы еле тащимся», – беспокойство грызло в желудке. Потом Шурка понял: это не беспокойство – это голод. Оживленно и фальшиво, как на экскурсии, трещала Елена Петровна:
– Миллионы лет назад эти камни придвинул сюда лед.
«Спросить его о еде?» – подумал Майору в спину Шурка. Но тот сделал вид, что не слышит.
– Вообразите нашу планету миллионы лет назад! Когда великое оледенение…
– Вы были здесь миллион лет назад? – холодно и быстро осведомился Майор.
– Педагог общего профиля обязан знать все. Преподавание в младших и средних классах современной…
Все одновременно треснулись о потолок, машина ухнула с ухаба. Ложкин рванул рычаг – убрал скорость до самой малой. Елена Петровна смотрела в окно, рот закрыть забыла. Сара уставилась в пол.
– Так что преподавание в младших классах? – поддел Майор. Без ответа.
Ложкин вскинул ладонь к виску, отдавая честь. Держал ладонь у виска и Майор.
