– Потом находишь внизу волосок.
– Один?
– Ну я так. Два-три. Тоненько чтобы.
Машину тряхнуло. Таня взвизгнула, Кокорина удержала в руке скользкий жгут ее волос. Опять схватилась за тоненький кончик.
– Вот так. Тяните его вниз…
– Ты не вырви смотри! – запротестовала Таня.
– …а всю колбаску – вверх.
– Ух ты.
– Ой, а у меня волос может не взять. У меня волос – тяжелый, – забеспокоилась Шелехова.
– Вайсблюм, ты прямо как артистка Серова стала.
На плече у Тани лежал локон. Грузовик тряхнуло. Локон подпрыгнул, все напряглись, впились глазами – и откинулись назад расслабленно: не рассыпался.
– Вещь.
– Пять минут, – заверила Кокорина. – И ты в красоте.
– На пять минут Соколова отпустит.
– Если водой смочить, то и тяжелый волос возьмется.
– Скажем, в уборную надо. Растрясло мочевой пузырь.
Все повеселели. Кокорина теперь держалась за борта сама. Мимо трясся лесок – невысокие кривые деревца, болотистые волнистые поляны. Иногда мелькал искореженный металлический остов – может, грузовик, может, танк. Низкое серое небо отражалось в глазах, глядевших куда-то еще дальше, мечтательно.
«И я увижу Самсона». Золотого силача, который в струях фонтана раздирает пасть золотому льву. И мраморных пухлых мальчиков с рыбьими хвостами, и бородатых стариков с плавниками, и Нептуна с трезубцем, оглядывающего свой фонтан.
Таня сама себе не верила. Сердце билось гулко.
– Ночь коротка-а-а-а-а, – вдруг затянула могучим басом Иванова, в песне угадывался трехмерный шаг вальса. – Спят об…
– …лака-а-а-а-а, – подхватила Демина.
– И лежит у меня на ладо-о-о-они, – подхватили все.
Все, кроме Тани.
– Незнакомая ваша рука-а-а-а-а.
– Ты что, от радости слова забыла?
Таня помотала головой. Она никогда не слышала эту песню. «Новая, наверное, – мрачно подумала. – Вышла, должно быть, пока я кошкой бегала».
Шелехова хитро глянула на нее, ткнула локтем:
– Подтягивай, кудрявая, – и стала нарочно широко открывать рот. – По-о-о-осле трево-о-о-ог…
Все закивали с улыбками, приглашая Таню присоединиться:
– …спи-и-ит городо-о-о-о-ок.
– У меня слуха нет, – отрезала Таня.
Те выводили вместе:
– Я услышал мелодию вальса. И сюда заглянул на часок.
– Бом-бом-бом, – изобразила инструмент Иванова.
Мимо тянулись горелые каменные развалины. Серые, в черных подпалинах. Они напоминали челюсть давно умершего великана. Скрюченные колючки когда-то были деревьями, кустами. Но и это не испортило настроения:
– Хоть я с вами совсем не знаком! – звенели голоса.
Из кабины ответило: бум-бум-бум. Кто-то бухал кулаком в железную крышу.
– Соколова подтягивает, – весело догадалась Колонок. – Проняло!
Все обрадовались, запели еще громче:
– И далёко отсюда мой дом…
– Я как будто бы сно-о-о-ова…
– Возле дома родно-о-о-ого…
Бум! Бум! Бум! – грохотало из кабины. Все пели, раскачиваясь в ритме вальса наперекор дорожной тряске:
– В этом зале пустом…
– Мы танцуем вдвоем…
Распахнулась дверца. Хор развалился, как будто съехал с горки один голос за другим:
– Так скажите хоть слово-о-о-о…
– Вы что, не слышите? – возмутилась Соколова. – Стучу вам, стучу. Устроили кошачий концерт.
Одиноко дотянула Иванова:
– Сам не знаю о чё-о-о-о-ом.
Соколова вперила в нее суровый взгляд. Обвела им остальных:
– Приехали.
«Этого не может быть», – подумала Таня, вставая. Но видела спускающиеся террасы. Видела море вдали. Серой плоскости земли соответствовала серая плоскость неба.
Обе были пустынны. Необитаемы. Ни мальчиков с рыбьими хвостами, ни бородатых стариков с плавниками, ни Нептуна с трезубцем, ни Самсона с золотым львом.
Соколова отодвинула щеколды, удерживающие задний борт кузова, откинула его. Девочки одна за другой стали спрыгивать.
Иванова стояла в кузове во весь рост. Огляделась сверху:
– Ну и где тут золотые статуи? Фонтаны?
Обгорелые серые зубья были Петергофом.
Танин взгляд долетел до самого моря. Облетел серый опаленный пейзаж, усеянный разбитыми камнями и черными колючками. Вернулся.
«Все верно, – думала Таня. – Все верно».
Она стояла на краю огромной рытвины. А парка не было.
Того парка, с фонтанами, с игрушечными дворцами, с золотыми статуями под хрустальными плетями воды, с кудрявыми каменными головами, с каменными попами, коленками, плечами, которые прорезают трепетную солнечную зелень и сверкают, будто не мраморные, а сахарные… С мамой, с папой, с Шуркой, с Бобкой… С ней самой… Этого парка больше нет.
«Всё верно».
Таня опустила глаза. Блеснуло что-то голубое. Она подняла. Оттерла грязь. Фарфоровый осколок показал голубую ногу в голубом башмаке на голубом каблуке. И больше ничего.
Нет больше мамы, папы, Шурки, Бобки. «Меня самой – больше нет». Были только воспоминания, но Таня чувствовала, что и они утекали: им не за что было зацепиться среди обгорелых развалин, осколков, обломков. Утекали и тут же рассеивались в мокреньком воздухе.
Ее охватила не печаль. Чувство было прозрачным, холодным и твердым. Привычным. Таня знала, как с ним жить.
Не печаль. Одиночество.
Не было и слез. Когда она вообще плакала последний раз? Слез не бывает там, где лед.
– Насвистела ты нам все, Вайсблюм, – весело хлопнула ее по спине Кокорина. – Про золото-брильянты. А мы и уши развесили.
