Женщина с папиросой приподняла и опустила погоны: мол, мне откуда знать. Женщина в шапочке уперла руки в боки, еще раз оглядела Танины стати. Медленно провела взглядом сверху вниз. Бросила сердито:
– Это что ж получается, я…
Но женщина с папиросой вставила между затяжками, прикрывая глаза от едкого дыма:
– Ленинградское пополнение.
И краснолицая осадила на полном скаку. Закрыла рот. Руки ее обмякли.
– Ладно. Найдем, чем занять. Пока откормим.
«…а потом съедим», – с неприязнью подумала Таня. Краснолицая заметила.
– Ты мне тут не зыркай, – погрозила паль-цем.
Женщина за столом разогнала дым рукой, подошла к Тане:
– Поступаешь в распоряжение лейтенанта Соколовой.
«Лейтенант, значит, а?» – на гидру Таня старалась не смотреть.
– Есть, – отозвалась, как учили.
– Койку тебе уже определили?
– Так точно, – как учили.
– Кругом… – негромко скомандовала женщина с папиросой, – марш!
Таня задвинула за собой скользящую дверь. Коридор был пуст. Неподвижно висели занавески. Поезд стоял. Таня задержала шаг, затаила дыхание. За дверью зарокотали голоса.
«Приспичило ж Варьке рожать в Ленинграде!» – возмущалась краснолицая Гидра. «Безответственно с ее стороны! Так подвести коллектив. Не могла она родить в Свердловске? Или в Молотове?» Что отвечала та, с папиросой, Таня не слышала. Женщина с папиросой была выше Гидры по званию: чем выше звание, тем тише голос. Громче всех орут сержанты, это Таня уже заметила. «Вот там девки – это да… Уралочки, одно слово». Лязгнуло в конце коридора. Таня вскинулась, отпрянула от двери. Посторонилась, пропуская в узком коридоре румяную женщину с мешком. Таню обдало запахом пота, йода и угля. Посмотрела вслед: удалявшаяся спина была широкой, как шифоньер. Мечта Гидры. Таня не могла отвести глаз от могучих икр. От плеч, круглых, как футбольные мячи. «Руки толщиной с мою ногу», – мрачно признала она.
– Новенькая? – обернулась девушка, спуская мешок. «Тот же взгляд», – отметила Таня: как на козу, которую никто не стал бы покупать. А пришлось. «Ну извините». Таня кивнула.
– Ты не в ту сторону идешь, – мотнула головой. – Иди за мной.
– Вам помочь? – пискнула Таня.
Великанша хмыкнула и одним плавным движением взвалила мешок обратно.
К вечеру Таня знала главное.
Длина коридора в вагоне – пятьдесят восемь тряпкошагов.
Площадь вагона-аптеки – сто пятьдесят шесть тряпкошагов.
Площадь вагона-перевязочной – триста семьдесят тряпкошагов.
Тряпкошаг был ее личным изобретением. Единицей измерения времени.
Площадь вагона-операционной… Триста одиннадцать… триста двенадцать… А вода, что льется с тряпки в ведро, все еще похожа на сильно разведенный клюквенный морс. Ломило спину. Гудело в голове. В коленях торчали железные штыри – каждый раз, когда Таня опускалась на пол, они врезались еще глубже, так что темнело в глазах. Руки напоминали ту же гидру с плаката, тоже в последней стадии раздражения. Красные, опухшие, с пятью щупальцами. Таня выжала тряпку в воду: «холодную!», как приказала Гидра. Вода уже была похожа на воду. Счет тряпкошагов Таня потеряла. Много. Сунула тряпку в мешок.
Фамилия главного хирурга была Емельянов. Товарищ полковник. Это Таня теперь тоже знала. «Отдохни… – сказала Гидра, то есть товарищ Соколова. Покосилась на шаркающую и хлюпающую тряпкой Таню, добавила. – …те, товарищ Емельянов».
Полковник мыл руки. По самые локти. Кивнул серым, набрякшим лицом. Показал Гидре два пальца. Стал комкать в руках полотенце.
– Я девчонкам скажу. Через два часа вас разбудят.
Емельянов уронил полотенце на пол. Таня подняла. Переложила в мешок. Встряхнула его, на боку развернулась надпись трафаретом: ОПЕРАЦИОНАЯ. Спина блаженно заныла: наконец, выпрямилась! Таня поволокла мешок с орфографической ошибкой, а также простынями, салфетками, полотенцами, шапочками, халатами в вагон-прачечную (сто пятьдесят два тряпкошага, кстати): кипятить. Дезинфицировать.
– Вынести не забудь! – рявкнула вслед Гидра. Стукнула носком по ведру. Оно не загудело. Полное.
– Помню, – огрызнулась Таня, поправилась. – Есть.
Отволокла мешок. Сбросила девочкам. Пошла к себе – повалиться на кровать. Забыться до утра. Пока не разбудят. Вспомнила: ведро. Повернула. Сквозь вагоны, сквозь тамбуры: в операционную.
Если бы поезд шел, она бы упала – не одолела бы вагонную качку. Но поезд стоял.
Таня взяла ведро. Съехала и легла обратно крышка. Пришлось схватить обеими руками. Потащила к выходу.
Дверь была открыта. Вечер был светлым, как будто в банке с водой первый раз вымыли кисточку с синей краской. В эту синеву красиво вплетался сизый табачный дымок. Таня узнала женщину, которая сидела утром за столом. Та увидела ведро, посторонилась. Зажала папиросу зубами, нагнулась куда-то, протянула Тане:
– Держи.
Лопата.
– Отойди туда, – махнула рукой. – Там увидишь, где траншея. Потом засыпь.
Таня тупо выдохнула:
– Есть.
«Разберемся», – схватила лопату за черенок. Ведро в другой руке сразу стало тяжелее – казалось, сейчас дужка рассечет ладонь и полопаются жилы. Таню мотнуло.
– Осторожнее, – отшатнулась женщина, роняя пепел.
– Есть.
