– Лишь в той мере, насколько сама правда докажет это. Мое дело – искать доказательства. Я – сыщик, а не адвокат. И если я возьмусь за это дело, я не буду действовать ни от вашего имени, ни от имени вашей сестры. Я буду представлять интересы Итана Голла, Кристофера Хорана, Лео Бальзака и Стивена Пардозы. Постараюсь докопаться до истинной причины их смерти исключительно ради них. Меня вполне устроит, если обнаруженная мной информация поможет и вам. Но повторюсь, я буду представлять их интересы, а не ваши.
Пока он говорил, Джейн явно паниковала и готова была вмешаться в разговор.
Ричард был непроницаем, лишь при упоминании Итана Голла грусть отразилась на его лице.
Он долго вглядывался в Гурни, а потом спросил:
– Что требуется от меня?
– Какие-либо соображения или подозрения касательно четырех самоубийств. Что угодно, что могло бы помочь мне разобраться в этом деле, на данный момент лишенном всякого смысла.
– Гилберт Фентон так не считает.
– Так же, как и преподобный Бауман Кокс, – добавил Гурни, с любопытством наблюдая, как Хэммонд отреагирует на это имя.
Ричард недоуменно приподнял брови.
Гурни объяснил:
– Бауман Кокс – пастор из Флориды, которому Хоран поведал о своих кошмарах. Мне было любопытно узнать про сон, и я связался с ним. Он знает сон наизусть.
– Зачем?
– Он утверждает, что этот кошмарный сон является ключом к разгадке смерти Хорана и вашей роли во всем этом.
– Моей роли в чем?
– Бауман уверял меня, что ваша специальность как психотерапевта – обращать людей в гомосексуалов.
– Снова этот бред! Он не рассказал, как я это делаю?
– Вы погружаете людей в глубокий транс. Затем бормочете какую-то зловещую абракадабру, внушая им, что на самом деле они гомосексуалы. А когда они выходят из транса, они либо сразу с головой ныряют в свой новый образ жизни, либо хотят покончить жизнь самоубийством.
– Должно быть, чертовски сильный транс.
– Да. В буквальном смысле. Чертовски сильный. Кокс уверен, что вашу способность калечить людские судьбы вы получили, заключив сделку с Сатаной.
Хэммонд вздохнул:
– Разве не удивительно, что здесь, в Америке, душевнобольных мы за людей не держим, за исключением тех случаев, когда они создают культ из своего безумия и ненависти и утверждают, что это христианство. А потом мы устремляемся к ним в церкви.
Гурни подумал, что это весьма справедливое замечание, но не хотел отвлекаться от основной мысли:
– У меня к вам клинический вопрос. Может ли гипнотерапевт внедрить в разум пациента содержание сна, а затем добиться того, чтобы этот сон ему снился?
– Это исключено. Это физически невозможно.
– Хорошо. А может ли гипнотерапевт склонить пациента к самоубийству?
– Только в том случае, если у пациента изначально наблюдается достаточно тяжелая депрессия, способная вызвать суицидальные мысли.
– Вы не заметили подобной депрессии у кого-либо из погибших мужчин?
– Нет. Все они с оптимизмом смотрели в будущее. У них явно не было суицидального настроя.
– Вы можете сделать из этого какие-то выводы?
– Я делаю вывод, что они стали жертвами убийств, замаскированных под самоубийства.
– И в то же время Фентон напрочь отрицает такую возможность. Он утверждает, что именно неправдоподобность убийств указывает на то, что в этом замешаны вы. Как вы думаете, почему он выбрал такую странную позицию?
Тут в разговор вклинилась Джейн:
– Потому что он лживый подонок!
Хрупкая фарфоровая тарелка с недоеденным куском черничного пирога соскользнула с ее колен на пол и разбилась вдребезги. Она посмотрела вниз, раздраженно пробормотала: “Черт!” и стала собирать осколки. Мадлен пришла на помощь и принесла с кухни губку и бумажные полотенца.
Хэммонд ответил на вопрос Гурни:
– В позиции Фентона мне непонятны две вещи. Во-первых, она основана на невозможном. Во-вторых, он, похоже, искренне верит в то, что говорит.
– Откуда вы знаете?
– Это как раз то, что я хорошо понимаю. В девяти случаях из десяти я сумею определить, правду ли говорит человек. Моя терапевтическая практика основана не столько на технике, сколько на понимании того, во что верит пациент и чего хочет на самом деле, независимо от того, что он рассказывает мне.
– И вы убеждены, что сам Фентон верит в нелепицу, которой кормит журналистов?
– Абсолютно! Об этом говорят его голос, глаза и язык тела.
– Я думал, что уже окончательно сбит с толку, и вот – новый поворот. Следователь может рассматривать версию о том, что за серией самоубийств стоит гипнотизер. Но принимать ее как единственный возможный вариант – это безумие.
Гурни оглянулся, желая увидеть реакцию Мадлен. Она задумчиво глядела на угасающие угли.
Ему в голову пришел еще один вопрос.
– Вы сказали, что можете понять, чего хочет человек. Как вы думаете, чего же хочет Фентон?
– Он хочет, чтобы я признался, что имею отношение к четырем смертям. Сказал, что для меня это единственный выход и, если я не признаю вину, мне конец.
– А если вы признаетесь в пока что не получившем названия преступлении, что тогда?
– Обещал, что все будет хорошо, если я признаюсь в причастности ко всем четырем самоубийствам.
