— Хорошо тогда. Развод, знаешь, дело такое. Вся грязь наружу вылазит. Вроде нормальный был мужик, а тут смотришь... любовниц по курортам возит, а на детей денег не дает...
— Ба, успокойся. Мы все решили. У нас нет детей и нет проблем, нам делить нечего, у нас все мое, — поспешила Вера закончить обсуждение ее развода.
Удовлетворенная ответами Евдокия Степановна, захватив тарелку с пирогом и бутылку водки из морозилки, ретировалась в гостиную.
— Пойдем за стол, — сказала Вера, вытирая руки полотенцем. — И можешь уже выйти из образа. Отыграл как надо.
— Никаких игр, — он обнял ее за плечи и привлек к себе. — Душа моя, я прикрою любой твой грех, решу любую проблему, только скажи.
— Ты моя проблема. От себя самого меня защити. И это не сарказм. Когда ты поймешь, что я имею в виду, нам будет о чем поговорить.
— Упрямая.
— Сам такой.
Они пошли к столу. Евдокия Степановна уже разлила по тарелкам солянку, алкоголь оставив в распоряжении Майера. Вера не хотела пить, но им нужно. У них с Янисом есть повод.
— За знакомство, — прошептала она.
Он ответил ей тяжелым взглядом, слегка кивнул, и они выпили не чокаясь.
— Можно и так, — отметила бабуля.
— Прости, просто мы очень голодные, поэтому торопимся, — оправдалась Вера.
— Все правильно. Если мы празднуем твой развод, то стоит пить не чокаясь.
Только Евдокия Степановна собралась сделать глоток из рюмки, ее сотовый взвизгнул веселой мелодией.
— Господи, выпить спокойно не дадут... — Отпив немного, она вернула рюмку на стол и ответила на звонок: — Да, Зина! Нет... Да ты что! Если быстро... Нет, тогда я позже позвоню, не могу сейчас говорить... Гости у меня... Потом позвоню... Дети, говорю, приехали, не могу говорить! Дети у меня! — повысила тон. — Вот глухая тетеря... — Деловито отложив телефон, снова сконцентрировалась на внучке: — Что-то ты сегодня совсем тихая. Совсем ничего не говоришь.
— Вера просто устала, — объяснился Янис и раньше, чем бабушка успела высказать недовольство по поводу рабочего графика Веры, добавил: — Она уже взяла отгулы, чтобы отдохнуть.
— Это правильно. Надо себя беречь.
— Кстати, я решила после развода сменить фамилию. Девичью верну. Буду опять Мамаевой. Хотя, блин, столько возни с документами. Я везде и всю жизнь Ряшина.
— А я говорила, чтоб не меняла, — упрекнула Евдокия Степановна.
— Новой жизни же захотелось. Чтоб все по-новому, — легко сказала Вера и посмотрела на Яниса, и он, несомненно, понял ее взгляд.
Смена фамилии была еще одним способом убежать от прошлого. От него.
— Могу помочь поменять фамилию, — с улыбкой предложил Янис. — И никакой возни с документами не будет.
— Я как-нибудь сама с этим разберусь, — покривилась она.
— Кстати говоря, свет-Владимирович, я тоже давеча тут вспоминала, чего фамилия у тебя такая мне знакомая. Ну точно же! Я ж твоего папу знала! — огорошила их вдруг Евдокия Степановна.
— Серьезно?! — удивилась Вера. — Ты мне не говорила.
— Так я и сама не сразу вспомнила. Потом дошло. Мамка их у нас рожала. А мы папке наследников вручали.
— Так мы, бабуль, получается, с тобой с детства знакомы, — развеселился Янис.
— Получается, что так. Только не могу сказать, кто из вас у меня на руках был: ты или братик твой. Вы ж одинаковые.
— Нет, Ба, они не похожи. Вернее похожи, но их не спутаешь, — тоже рассмеялась Вера.
— Сейчас-то не спутаешь, надо полагать. А вот в первые дни отроду совсем одинаковые были, особенно без пеленок, — зашлась смехом бабуля, потом утихла и вздохнула: — Да, вот такие дела... Помню, помню... дневал и ночевал папка ваш у роддома, все хотел на детей взглянуть. А Ольга даже к окну не подходила. Это сейчас и рожают вместе, и навещать можно, а раньше не пускали. И детей только на кормление привозили. Не так все было...
— А почему не подходила? — спросил Янис.
— Кто ж ее знает, — задумчиво откликнулась бабуля, разглаживая едва заметный залом на скатерти. — Не раз у нас потом была...
— Бабуль, пойдем чай заварим, — быстро сказала Вера и встала со стула.
— Зачем была? — спросил Майер.
— Ну, сынок, в роддомах же не только рожают, — вздохнула Евдокия Степановна, подняла глаза и, натолкнувшись на яростный взгляд внучки, спохватилась, что сморозила не то: — Ой, не слушай меня! Совсем старуха из ума выжила, несу все подряд! Не слушай! — махнула рукой.
— Ба, идем, говорю, чай заварим. С чабрецом!
— Говоришь, мать аборт делала? Не раз? — не так легко было отмахнуться от Яниса.
Евдокия Степановна покивала и тяжело поднялась из-за стола.
— Так, может, свет-Владимирович не любит с чабрецом...
— Любит! — твердо сказала Вера.
Уведя бабушку на кухню, она принялась тихо, но строго ее отчитывать. У Яниса и без того с матерью сложные отношения, а она такое выдала!
— Бабуль, как ты могла? Зачем ты все это ему сказала? Отца давно нет, мать осталась. Дело давнее и прошлое, зачем надо было это ворошить?
— Я не хотела, само как-то вырвалось. Что же теперь... — прижав ладонь ко рту, Евдокия Степановна виновато глянула на внучку.
