Многие ученики Лакона тоже думали, что Мастеру-со-шрамом доставляет удовольствие растаптывать чужое самолюбие, говоря людям вещи, которые им меньше всего хотелось бы услышать. Но дан-Энрикс сомневался в том, что это правда - у него не получалось представить Вардоса, который делает что-либо ради
Ответ он получил совсем недавно, когда встретил Вардоса в Лаконе. Меченый искал мастера Хлорда, чтобы попросить того позаниматься с Олрисом, когда глава Академии остановил его и пригласил зайти к себе. Крикс не любил этого человека; было время, когда он его даже ненавидел. Но теперь он видел его не как ученик Лакона, а как Эвеллир - и многое, что удивляло или злило его в прошлом, неожиданно предстало перед ним в совершенно новом свете. За двадцать минут их разговора он понял о Вардосе больше, чем за все шесть лет учебы в Академии.
Вардос был одержим идеей совершенства. Требования, которые он предъявлял к окружающим и к самому себе, были так непомерно высоки, что всегда оставляли его с чувством напряжения и мрачной неудовлетворенности. Но, на беду, сильный характер при полном отсутствии какой-то гибкости, способности отвлечься или юмора не позволял наставнику признать, что он напрасно загоняет себя в угол. Нельзя сказать, что он был злым или жестоким человеком, но он был безжалостен к себе и окружающим. Он фанатично искоренял собственные слабости и недостатки, и презирал, как слабовольное ничтожество, любого, кто не проявлял к себе подобной нетерпимости.
Это открытие заставило дан-Энрикса почувствовать что-то вроде сочувствия к наставнику. Может быть, именно поэтому он говорил с главой Лакона подчеркнуто вежливо, постаравшись следовать манере, наиболее приятной Вардосу: серьезный молодой военный, поглощенный важными делами и давно забывший о тех глупостях, которые он когда-то совершал в Лаконе. На Вардоса это явно произвело благоприятное впечатление. Их разговор был относительно коротким, потому что Вардос никогда не тратил времени на отвлеченные беседы - но впервые в жизни, разговаривая с Вардосом, Меченый чувствовал его расположение.
В тот вечер, возвратившись в свою камеру, Меченый еще долго размышлял о том, какую роль его открытие и тот последний разговор сыграли на сегодняшнем суде.
* * *
Кэлрин прохаживался взад-вперед по комнате, размахивая в такт шагам единственной рукой и что-то бормоча себе под нос. Алвинн его не слышал, но готов был биться об заклад, что Кэлрин повторяет свою новую балладу, "Обманувший смерть". Отт сочинил ее несколько дней назад, и каждую свободную минуту принимался перекраивать какую-то строфу или подыскивать замену для банальной рифмы. Алвинн наблюдал такое уже много раз. Он знал - как только Кэлрин в первый раз исполнит свое новое произведение на публике и убедится в том, что новая баллада нравится аудитории ничуть не меньше, чем все остальные его песни, Отт угомонится и забудет о своих теперешних сомнениях. Ну а до этого момента оставалось только примириться с тем, что Кэлрин временами делался мрачнее тучи, хмурил брови, кусал губы, а итоге разражался рассуждениями в духе "только недоумок мог зарифмовать "покой"-"строкой"... Это же полное убожество!".
У Эстри терпение кончилось быстрее, чем у Алвинна.
- Если тебе во что бы то ни стало нужно бегать взад-вперед, спускайся в сад, - досадливо заметила. - У меня в глазах рябит от этих мельтешений.
Отт остановился.
- Видеть больше не могу этот проклятый сад, - сказал он мрачно. - Хотя эта комната ничуть не лучше... Сколько это еще будет продолжаться? Мы сидим тут, словно в заточении. Я даже не уверен, что Атталу доложили, что мы здесь. И каждый день одно и то же - тану нездоровится, он примет вас в другое время... Держат нас за дураков, хотя весь город знает, что Аттал ничем не болен, просто никого не хочет видеть после смерти адмирала.
Эстри тяжело вздохнула и задумчиво потерла кончик носа.
