– На твоем лице слишком много пудры и румян. Ты нервничаешь так же, как я… Прекрати этот фарс и помоги мне подняться… Гаэль, подойди ко мне…
Он смотрел на меня очень странным взглядом. Словно мы действительно не были с ним знакомы.
– Давайте сюда кресло, поедем обедать… – произнесла сестра.
И, к ужасу своему, я вдруг обнаружила, что второй мужчина, не Гаэль, катит ко мне инвалидное кресло на колесах. Меня подняли, словно парализованную, и повезли в другую комнату, где был накрыт стол на четверых.
Я зажмурилась. Так не бывает. Открыла глаза, но ничего" не исчезло.
– Где мы? Чей это дом?
– Это дача моего бывшего мужа, Вика. Он погиб месяц тому назад. Представляешь, ему кто-то отрезал голову. Я приехала по делам в Москву, зашла к нему, открыв двери своими ключами, а на кухне, на блюде, лежит его голова… Если бы не присутствие Пола и Гаэля, мне было бы совсем худо… Пол! Где ты там?
Я обмерла, когда на пороге появился Пол Фермин. Он подошел к Миле и поцеловал ее в щеку.
– Пол, но как же так? А ты, сука, выкладывай, сколько у тебя еще спрятано “трупов”? Может быть, здесь живет Матвей, который насиловал меня, и Дора, и Вик, и Игорь, которого я пристрелила на до роге?
Передо мной на столе стояла тарелка с супом. Я осторожно подняла ее пальцами и, прежде чем моя сестренка успела увернуться, выплеснула ей горячий суп прямо в лицо…"
"Они жили в этом доме: ели, спали, катались на лыжах – я видела их в окно, лежа в смирительной рубашке.
Все они по-прежнему обращались ко мне как к Миле. В конце концов я сдалась. Я призналась в том, что я действительно Мила, что я фотограф, что эту стерву, которая спала по очереди со всеми моими мужчинами, зовут Анна, и на этом все успокоились. Меня развязали, одели в приличные брюки и свитер и даже разрешили гулять по дому.
Судя по пейзажам за окнами, это было Подмосковье. Сбежать было невозможно – дом окружала высокая прозрачная сетка-забор, а возле ворот стояла будка с охраной.
И если сначала я пыталась кому-то что-то объяснить или понять, что вообще вокруг меня происходит, то спустя пару дней мне все это порядком надоело. Главное, что я была жива, что меня сносно кормили, мне улыбались, лечили меня, наконец… Я горстями пила таблетки и терпела уколы… Мне, признаться, было все равно, что будет со мной дальше. И вот тогда первой не выдержала она.
Ночью, когда все легли спать, Мила прибежала ко мне и, забравшись ко мне под одеяло, обняла меня, зарывшись мокрым от слез лицом в мою пижаму…
– Прости… Прости меня, нас всех… Светочка, родная, прости… Я задыхаюсь от того, что натворила, я не могу так больше…
Первый вопрос, который я ей задала, был:
– Тот мужчина, который теперь совсем седой, это Родионов?"
"Мы сидели в залитой лунным светом спальне и курили.
Мила рассказывала мне о том, что произошло с ней после того, как мы с Виком уехали в Москву.
Да, конечно, мое настоящее имя – Светлана. И в моем паспорте до сих пор стоит ненавистная мне фамилия Ромих. Светлана Ромих – что может быть смешнее? А что могло быть смешнее уготованной мне судьбы? Девочка, рожденная от тринадцатилетней матери-нимфоманки и эгоистичного, помешанного на неудовлетворенных сексуальных желаниях десятиклассника – на что она, то есть я, могла рассчитывать в этой жизни? На чудо? Меня, как надоевшую и никому не нужную куклу, отнесли сначала в детский дом, потом отдали в руки нищего саксофониста, женатого на художнице-алкоголичке… Что я видела в этой жизни, которая для одних представлялась яркой картинкой из иностранного журнала, а для других – унылым русским пейзажем с мокнущими под дождем березами или натюрмортом со стаканом водки и хвостом селедки…
