Она стала моим наваждением, как только я ее увидел. Тогда, на ступенях института. Она радовалась, что поступила. Стояла в этом своем синем платьице в глупый горошек. Солнце путалось в ее вьющихся волосах, цвета спелой пшеницы. А я завис. Смотрел, как ветерок обрисовывает изгибы девичьего тела, как она улыбается. И просто выпал из реальности. У меня в горле пересохло от ее стройных ног и этой невесомости всего ее облика. А она мазнула по мне своими невероятными зелеными глазами, все еще улыбаясь, поправила сумочку на плече и ускакала по ступеням вниз. Это потом я всю осень старался оказаться к ней как можно ближе. А ведь это совсем не просто, если ты с другого факультета. Но стоило только показаться хрупкой фигурке на горизонте и меня накрывало. Накрывало и не отпускало. Ржал, как конь, если она проходила мимо. Рисовался. И боялся подойти. Я — тот, кто всегда был рубахой парнем, банально боялся, что меня пошлют. Сколько раз говорил, что все подойду. Но стоило только увидеть ее, такую нежную, хрупкую и воздушную, и я застывал. А потом клял себя, за еще один потерянный шанс.
Мне повезло. У Генки сестра училась на том же потоке. И я попросил, пригласить Евгению на вечеринку. Тем более, что они общались. Я пол вечеринки себя настраивал, а потом все же решился. Нес какую-то чушь, а она улыбалась. А я вдруг понял, что и не жил никогда до того момента.
Я был пьяным ею. Все эти годы, как наркоман без дозы, не мог без моей Женечки. Она ревновала, временами, я знаю. А я просто смеялся. Глупая. Я на других даже смотреть не мог. Лишь на нее одну. Мою ведьмочку. Да, да я знал, что она не просто человек, но ведь и я тоже.
И как мне было отдать ее Егору?
Тот его взгляд на нее на нашей свадьбе, словно серной кислотой по венам. Меня колотило ознобом, швыряло в ледяной пот. Хотелось крушить все вокруг, разбивая руки в кровь за несправедливость судьбы. За то, что слова старой мерзкой старухи, нагадавшей когда-то
А Егор?
Егор тогда сам решил.
А я принял.
Тогда я еще не знал, что любить, это не обладать. Любить — это делать счастливой, пусть и не с тобой. А Егор знал. Он всегда был честным куском дерьма.
А я — просто дерьмо!
И сейчас я не знал. Не знал, что сказать, чтобы вымолить прощение. У нее. У брата.
Но Женя ждала ответа.
— Это было самое безопасное место для тебя и Насти.
Я повернулся, чтобы увидеть ее глаза. Зеленые, колдовские. Они внимательно смотрели на меня и в них не было ненависти или осуждения. Нет. Просто вопрос.
— Я до последнего не знал, куда впрягся. — раскаянье полилось как-то само. — Ведь они действовали через посредников. Да и разработки были вполне законны. Это потом. Больше денег, большие запросы. Не всегда законные. Сначала чуть-чуть на грани, затем все больше. А когда понял, что именно им нужно. — я горько рассмеялся, опрокидывая голову на подушку. — Им нужны были не мои разработки, а разработки отца. — Но говорить о том, что именно из-за них отца скорее всего и не стало, я не решился. Замолчал. Женя не торопила, затихла, прижавшись к моему боку. — Женя, почему ты здесь? Почему Егор тебя отпустил? — я вновь вгляделся в любимые черты.
Моя девочка приподнялась на локтях, нависнув.
— Егор уехал в Москву искать тебя. А я просто дура. — провела пальцем по моим ключицам, одним движением сгоняя тысячу мурашек с насиженного места. Я смотрел на то, как она хмурит лицо и закусывает губу. — Он строго настрого наказал не покидать клан. А я устроилась библиотекарем и поехала получать книги. — она всегда говорила скороговоркой, когда волновалась. — А что именно им от тебя нужно? Чем занимался твой отец?
— Он создал сыворотку, пробуждающую вторую ипостась даже у смесок. У тех, в чьей крови есть хотя бы четверть. Но не доработал до конца. Этим теперь занимаюсь я.
— А что в этом такого страшного? Насколько я поняла, мы все давно живем среди людей.
— Но не все как наги хотят мирового господства.
— Ну да! Кто им позволит! Тут же и оборотни, и демоны и ведьмы и вампиры. Во всяком случае Елизавета Петровна именно так описывала современный мир.
— Все так. Но наги, как бы это сказать — очень плодовиты. И в большинстве случаев предпочитают выбирать для продолжения рода человеческих женщин. Потому что нагини холодны и редко могут продолжить род. А теперь представь, сколько среди семи миллиардов людей на планете нагских смесков. Вот только кровь нагская чересчур слаба. Ее даже человеческая перебивает. И в большинстве случаев женщина даже не догадывается, что выносила нага. Да и потом, почти до тридцати лет такой ребенок ничем не отличается от обычного человека. И лишь один процент к тридцати годам почувствуют зов. Что приведет его к нагам, и лишь в особом месте, он сможет обрести свой хвост.
— Хм. А знаешь, я вчера заставила обернуться одного из своих похитителей. Они меня за это Видящей обозвали.
