– А вы откуда знаете, сударыня? – полюбопытствовал у старушенции Иван Федорович.
– А я в скважину замочную глядела, – ответила вдова героя взятия Шипки.
– Ясно, – сказал Воловцов и обратился к Поплавскому: – Господин полицейский надзиратель, лягте, пожалуйста, немного наискосок и поверните голову набок.
Когда Поплавский поерзал и исполнил приказание Воловцова, Иван Федорович посмотрел на старушенцию:
– Так он лежал?
– Так, – удовлетворенно протянула вдова капитана.
Судебный следователь перевел взгляд на Самохина.
– Точно так, – подтвердил городовой.
– Всем оставаться на своих местах, – приказал Воловцов и вышел из номера, плотно прикрыв за собой дверь.
За дверью он присел на корточки и глянул в замочную скважину. Поплавского видно не было, зато хорошо просматривалась постель и лежащие на ней пальто и одеяло.
Далее судебный следователь вышел из особняка и зашел с фасада. Приблизив лицо к окну, он стал всматриваться в комнату, но Поплавского не увидел: были видны лишь цветы, стоящие в глиняном горшке, да часть верхней полки этажерки.
Воловцов обошел дом и прошел во двор. Оконце, что выходило во двор из комнаты Стасько, было много меньше фасадного, зато помимо постели было хорошо видно и этажерку, и полицейского надзирателя Поплавского, лежавшего с недовольным видом.
– Вставайте, господин Поплавский, – сказал Воловцов, вернувшись в комнату. – Эксперимент номер один закончен. Теперь переходим к эксперименту номер два. Господин Самохин, подойдите.
Поплавский встал, отряхнулся и сумрачно глянул на Воловцова: что еще придумает этот судебный следователь из Москвы, опять покойника под этажеркой изображать?
Городовой же послушно подошел к судебному следователю.
– Видите вот ту дверь? – указал Иван Федорович на двустворчатую дверь, ведущую в комнату Глафиры Малышевой.
– Вижу, – ответил Самохин.
– Преступник у нас мужчина крепкий и высокий, как и вы, – продолжал, обращаясь к городовому, Иван Федорович. – А теперь представьте: в карманах у вас лежат деньги и портмоне коммивояжера Стасько, руки вы прижимаете к животу, поскольку держите в них десятка два золотых женских часов. В коридор вам выходить нельзя, может увидеть прислуга, постояльцы. А Глафира Малышева с сестрой не продадут, поскольку уже по уши замазаны в соучастии. Куда вы двинете?
– К ним и двину, – быстро сообразил Самохин.
– Двигайте, – разрешил Воловцов. – Только учтите, руки у вас заняты ворованными часами…
– Понял, – сказал смышленый городовой и, прижав руки к животу, пошел к двери. Подойдя к ней, он остановился, а потом уперся в дверь плечом и нажал на нее. Образовалась щель. Самохин нажал еще, одна створка двери еще больше распахнулась, и городовой без особого труда протиснулся в образовавшийся проем и очутился в комнате Глафиры Малышевой.
– Что и требовалось доказать, – кивнул Воловцов и, повысив голос, произнес: – Возвращайтесь к нам, Петр Степанович.
Когда городовой Самохин вернулся, Иван Федорович подошел к двустворчатой двери, ведущей в комнату владелицы меблированных комнат, пристально посмотрел на гвозди, которыми она была приколочена, глянул на отверстия в двери и сказал:
– Эти двери не раз отбивались, а потом забивались. Это видно по отверстиям и гвоздям. Надо полагать, их отбили для того, чтобы убийца вышел из комнаты коммивояжера Стасько. А потом их снова забили. Так что, когда к Стасько стучались, и Малышевы, по их словам, отбили двери, чтобы посмотреть, что там у него в комнате делается и жив ли он вообще, они солгали снова. Потому что не отбивали закрытые двери, а заколачивали их…
– А вы очень умный молодой человек, – послышался голос вдовы героя взятия Шипки. – Не сомневаюсь, что преступника, убившего Григория Ивановича Стасько, вы непременно изловите.
– Благодарю вас, – улыбнулся Иван Федорович. – И спасибо за оказанную помощь…
– Не за что… Кстати, – снова встряла старушенция. – Я утром восемнадцатого сентября слышала шаги в коридоре. Сон у меня стариковский, чуткий. Как я теперь понимаю, это и был убивец…
– В котором часу вы слышали шаги?
– Где-то в четверть пятого. Но я слышала не только его шаги. Были еще и шаги женские.
– Ну, правильно, – заметил Поплавский. – Это были шаги Киры Малышевой, которая его провожала, а затем закрыла за ним входные двери.
– Так вот, – продолжала старушенция, – сначала шаги были слышны, а потом на время затихли. Минуту, может, две не было вообще ничего слышно. Потом шаги раздались снова, затем скрипнули входные двери, после чего они закрылись, и на них был закинут крюк.
– И что это значит? – посмотрел на Мигунову Воловцов.
– Ну, как же, молодой человек. Сначала были шаги, то есть мужчина и женщина шли к входной двери. Потом какое-то время не было никаких звуков. А потом скрипнула раскрываемая входная дверь…
– Понял, – с восхищением посмотрел на Мигунову Иван Федорович. – Когда из коридора какое-то время не раздавалось никаких звуков, значит, что они прощались!
– Именно так, молодой человек, – блеснула глазками вдова пехотного капитана. – Они прощались друг с другом. Как прощаются мужчина и женщина. Возможно, обнимались и даже целовались…
