Откуда-то принесло жирную муху. Она уселась прямо в лужицу крови, стала тянуть кровь своим хоботком. Я смотрела на неё как загипнотизированная. Остальные ребята сгрудились у дороги. Никто ни звука не издал. Генри и Джеймс прижались ко мне. Генри, который отродясь меня не слушался, прошептал:
— Что нам делать?
Без миссис Тейлор мы все были как малые дети. Даже верзилы, что сбились кучкой поодаль, и те, казалось, забыли, что им по пятнадцать лет. Энди я среди них не увидела. И Бетти тоже.
Тогда это обстоятельство ни на какие мысли меня не навело. Я просто подумала: нет Бетти с Энди — и слава богу. Генри я велела бежать домой, привести кого-нибудь из взрослых. Наша ферма находилась чуть ли не дальше всех от школы, но зато я знала: мама точно дома. Джеймс увязался за Генри. Пускай, подумала я. Здесь он без надобности.
Я принесла воды из колодца, вылила на кровавую лужу и вернулась в класс. Кто постарше — собрали вещи и разошлись по домам. Младшие сидели смирно, как на уроке, и ждали родителей. Я тоже села. Без Руфи за партой было слишком просторно. Я разрыдалась.
Я была на крыльце, когда вдали показался дедушкин фургон. Папа и мама бросились меня обнимать, затем мама пошла в класс, к малышам. Папа заглянул мне в глаза:
— Аннабель, что конкретно случилось?
Я больше не плакала, но слёзы далеко ещё не иссякли. От папиной ласки они собрались хлынуть снова.
— Сама не пойму, папа. Я вон там стояла. Разговаривала с мистером Анселем. Руфь — ты же знаешь, она лошадей боится — была сзади меня. Камень попал ей прямо в глаз. — Я инстинктивно закрыла ладонью левый глаз. — Руфь упала. Миссис Тейлор увезла её в своей машине.
Папа выпрямился, скользнул взглядом мимо меня, мимо фургона:
— Пойдем, покажешь мне.
Мы пошли. Лужа крови и воды ещё не высохла.
— Вот, здесь Руфь стояла, папа.
— Как стояла — лицом к холму? Ведь мистер Ансель ехал вниз, к лощине?
— Конечно. Рынок же внизу. Видишь, яблоки даже рассыпались. Это мистер Ансель торопился к Руфи домой. Сказать её маме. Да, Руфь была здесь. Я — тут. Лошади — прямо передо мной. Прицеп с яблоками, сам мистер Ансель — вон там.
Я суетилась, пыталась разыграть сцену в лицах.
— Получается, Аннабель, камень бросили с холма?
Я посмотрела на холм. На крутых гранитных склонах каким-то чудом умудрялись расти кустарники и даже деревья. У подножия холма валялись обломки скальной породы.
— Получается так, если только Руфь и впрямь стояла к холму лицом.
Папа упёр руки в бока. Задумался:
— Значит, и прицеп, и лошади, и ты сама, Аннабель, находились между Руфью и холмом?
— Ну да.
— Следовательно, камень не сам с холма свалился. Не мог же он оторваться от склона, упасть в ров под склоном и срикошетить Руфи в глаз. Если бы даже и срикошетил, так попал бы в лошадь или в прицеп, — принялся рассуждать папа. — Раз камень попал в Руфь, которая стояла за́ повозкой, значит, его кто-то нарочно метнул.
По папиной интонации я поняла: он не уточняет, он утверждает. Я промолчала. Насколько мне было известно, на перемене никто по холму не лазал; правда, мальчишки иногда играли в «царя горы», но исключительно после занятий. Здорово рисковали. Цеплялись за ветки, нащупывали ногами выступы в отвесном склоне, переводили дух за древесными стволами. По склону вились тропы, проложенные мальчишками, да ещё оленями и кроликами.
— Скажи, дочка, ты на холме кого-нибудь видела?
Я покачала головой:
— Нет. Я же смотрела на лошадок и на мистера Анселя. А потом, когда Руфь упала, — на неё.
Губы мои задрожали.
— Тише, Аннабель, — папа стал гладить меня по голове. — Всё будет хорошо. Не плачь. Потом это обсудим.
А сам снова повернулся к холму. Я поняла: ещё много чего придётся обсуждать.
Руфь лишилась глаза. Он просто вытек, как яйцо. Мне мама в тот же вечер сообщила. Другая бы утра дождалась, но только не моя. Она понимала: в любом случае мне будут сниться кошмары, в любом случае я пойму: Руфь изменилась бесповоротно. Да и я тоже.
— Камень мог в меня попасть, мама.
Она сидела на моей кровати в тёмной спальне и объясняла: доктор оказался бессилен. Случай был безнадёжный. Камень угодил прямо в зрачок. Этого не исправишь. Мама так и сказала: не исправишь.
— Да, Аннабель, — прошептала мама. — На месте бедняжки Руфи могла быть ты. Но мне кажется, целились не в тебя и не в Руфь, а в мистера Анселя. Или в его лошадь. Или даже просто в ящик с яблоками.
В темноте я не видела маминого лица.
— Почему ты так думаешь, мама?
Она вздохнула:
— Потому что мистер Ансель — немец. В наших краях, Аннабель, очень многие злы на немцев. Ещё в ту, первую войну озлились, а сейчас и подавно. Мистеру Анселю и раньше пакостили. То есть на него на самого не нападали, только имущество портили. Поджигали посевы и прицеп. Окна били. Дохлых крыс в почтовый ящик подбрасывали.
— Да ведь мистер Ансель чуть не всю жизнь тут живёт!
— Так-то оно так. Но это мы с тобой знаем. А для многих немец — он и есть немец, где бы ни жил. До тех, европейских немцев, не добраться, а мистер Ансель — рядышком. Стало быть, виноват.
— Не добраться? Кому не добраться, мама?
