Я давно взрослая. Но все эти годы я регулярно хожу к Тоби. Сажусь так, чтобы глядеть на Волчью лощину, и рассказываю про свою жизнь. Мне кажется, что не только Тоби — сама лощина слушает. Что ещё она слышала за столько столетий? Звон лопат, шорох комьев, отрывистые фразы фермеров, роющих волчьи ямы. Отчаянный вой тех, кто попался. Может, думаю я, один волк тоже прибежал, привлечённый запахом привады, но успел затормозить на самом краю и не свалился. Я вижу, как ночь напролёт этот волк мечется над своими обречёнными собратьями. А на заре, заслышав, что идут люди, скрывается в лесу.
Наверно, он, этот волк, разрывался между жаждой мести и инстинктом самосохранения; наверно, у него всё нутро кровоточило. От таких мыслей лощина представляется мне зловещей, какие бы нежные цветы ни распускались по прихоти солнечного света на её склонах. Потому что именно здесь на двенадцатом году жизни я выучилась говорить правду, даже если она ничегошеньки не изменит. Даже если, наоборот, всё испортит. Даже если куда как проще солгать.
Своими мыслями я делюсь с Тоби. И каждый раз добавляю: он не виноват, что отказался от борьбы, потому что сопротивление только принесло бы ему страдания ещё хуже тех, которые он пережил. Я говорю: «Спасибо, Тоби, что дали мне исправить хоть что-то. Вы сдались — это ваш выбор, Тоби; а я все шансы испробовала».
Ветер уносит мои слова с той же лёгкостью, с какой гонит по земле тени облаков. Наверно, считает, важны сами слова, а услышит их кто-нибудь или нет — дело десятое.
По-моему, всё так и есть.
