О чём бы я ни спросила, дедушка отвечал серьёзно и честно. Словно чувствовал: хоть я страшусь иногда правды, мне только она и нужна. Вот и в случае с Волчьей лощиной дедушка смягчать не стал, даром что мне было только восемь лет.
Помню, он обмяк на стуле в кухне, возле печки: босой, руки на коленях, натруженные кисти между колен. В некоторые месяцы дедушка не казался таким уж стариком — глаза, например, у него будто открывались. Но в то утро — июньское, кстати, — он выглядел побитым жизнью. Лоб у него был такой же синюшно-бледный, как и босые ноги, нос и щеки — коричневые, как руки до локтей, до закатанных рукавов. Поглядишь — и сразу понятно: дедушка устал, устал ужасно, хотя и посиживает целыми днями в тенёчке, починяет что-нибудь нужное для хозяйства.
— А зачем их ловить, дедушка?
Действительно: волка не подоишь, в плуг не запряжёшь, на обед на сваришь.
— Затем, что развелось видимо-невидимо.
Дедушка произнёс это, глядя не на меня, а на свои руки, жёсткие, как невыделанная шкура. У оснований больших пальцев были свежие мозоли — дедушка недавно помогал папе.
— Волки цыплят воровали, да, дедушка?
Цыплята пришли мне на ум, потому что порой я просыпалась под мамины проклятия нахальной лисице, которая пробралась в курятник. Но едва ли мама — даже она! — посмела бы браниться вслед
— Их тоже, — кратко ответил дедушка. Выпрямился, потер глаза, будто со сна. — Тогда охотники, считай, перевелись. Вот серые и расплодились. Страх потеряли.
Мне представилась яма, кишащая волками.
— Дедушка, а что потом? Волков убивали, да?
Дедушка вздохнул:
— Пристреливали и уши отрезали. В те времена волчьи уши шли по три доллара за пару.
— Уши? — опешила я. Потом спросила: — А если волчата попадались, их оставляли жить на ферме?
У дедушки была особенность — смеяться почти беззвучно. В тот раз я поняла, что ему смешно, по содроганию плеч.
— Думаешь, волк с собаками поладит?
Собак у нас хватало. Всегда по двору бегало не меньше шести-семи. Правда, время от времени одна исчезала, но почти сразу появлялась новая, ей на замену.
— А если волчонка правильно воспитывать, дедушка? Он же похож на собаку. Вот и вырастет как собака.
Дедушка поддернул подтяжки и стал надевать носки:
— Не вырастет он как собака, хоть что с ним делай.
Дедушка справился с носками, обул и зашнуровал ботинки, поднялся и положил мне на темя свою тяжёлую руку.
— Волчат тоже пристреливали, Аннабель. Особо не размышляли, если бы да кабы. Не припомню, чтобы ты сильно переживала весной, когда я задавил того змеёныша, щитомордника.
Я не переживала, это так, но змейка, присохшая к дедушкиной подошве, словно глиняная колбаска, врезалась мне в память.
— Щитомордники — ядовитые, — возразила я. — Это совсем другое дело.
Дедушка усмехнулся:
— Только не для самих змей. И не для Господа Бога, который их сотворил.
Именно тот раздавленный змеёныш пришёл мне на ум, когда на тропе выросла Бетти. У меня волосы зашевелились от ужаса. Я даже ощутила родство с волками, что погибли где-то совсем рядом. Бетти была в клетчатом платьице, в голубом свитере — как раз под цвет глаз — и в чёрных кожаных туфлях. Белокурые волосы собраны в хвостик. Общий вид (если не считать выражения лица) — самый что ни на есть безобидный.
Я застыла в десяти футах от Бетти и промямлила:
— Привет.
В руках я держала учебник истории. Сам почти доисторический — в нём даже не значилась Аризона,[3] — учебник зато имел изрядный вес. Поэтому-то я и стиснула его покрепче. Думала запустить в Бетти, если она приблизится. Пакетик с завтраком едва ли годился на такое дело, но я всё-таки покачала его за верёвочку, убедилась, что встречаю Бетти не вовсе безоружной.
— Что это у тебя за имя такое — Аннабель? — резким и хрипловатым мальчишеским голосом заговорила Бетти.
Уставилась на меня исподлобья — как собака, которая размышляет: кусать или не кусать? Бетти чуть улыбалась, руки её были опущены вдоль тела — не агрессивно, а скорее вяло.
Вопрос меня смутил. Прежде я не задумывалась о своём имени.
— Ты, видать, из богачек, — продолжала Бетти. — Аннабелями только богатых девчонок называют.
Я покосилась назад, будто там, на тропе за моей спиной, могла оказаться другая девочка. Из богачек.
— Думаешь, мы богатые?
