Оксу было двенадцать, когда его папа преподал ему очень важный урок. Он сказал, что Окс — пустышка, и люди никогда не будут понимать его. А после папа ушел.Оксу было шестнадцать, когда он встретил на дороге мальчика, который говорил, говорил и говорил. Позже Окс выяснил, что мальчик не разговаривал практически два года до того дня, и что он был из семьи, переехавшей в дом в конце переулка.Оксу было семнадцать, когда он узнал секрет мальчика, и это раскрасило мир вокруг него в красный, оранжевый и фиолетовый — цвета Альфы, Беты и Омеги.Оксу было двадцать три, когда в городе произошло убийство, оставив дыру в его сердце и голове. Мальчик погнался за монстром с жаждой мести в кроваво-красных глазах, оставив Окса собирать осколки.Прошло три года с того судьбоносного дня, и мальчик вернулся. Теперь он был мужчиной, и Окс больше не мог игнорировать песню, что воем звучала между ними.
Ти Джей Клун
Волчья песнь
Внимание!
Текст предназначен только для ознакомительного чтения. Любая публикация данного материала без ссылки на группу и указания переводчиков и редакторов строго запрещена. Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного чтения, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.
ГЛАВА 1
ПЫЛИНКИ/ХОЛОД И МЕТАЛЛ
Мне было двенадцать, когда папа поставил чемодан у двери.
— А это тебе зачем? — спросил я из кухни.
Он обреченно вздохнул и, замешкавшись на мгновение, обернулся:
— Когда ты вернулся домой?
— Недавно, — по коже пробежал зуд, словно что-то не так.
Папа бросил взгляд на старые настенные часы, пластик циферблата которых давно потрескался.
— Что-то я припозднился. Слушай, Окс, — покачал он головой.
Казалось, он взволнован и смущен. Папа бывал всяким. Пьяницей — вспыльчивым и размахивающим кулаками. Очаровательным дьяволом — со смехом, раскатистым словно рокот мотора старого Harley-Davidson WLA, который мы чинили с ним летом. Но он никогда не испытывал неловкости и стеснения как сейчас.
Усилившийся зуд начал сводить меня с ума.
— Знаю, ты не шибко умный мальчик, — произнес он, глянув вновь на чемодан.
Что правда, то правда. Избытком мозгов я не страдал. Мама утверждала, что со мной все в порядке. Отец же считал заторможенным. Мама как-то высказалась, что жизнь не гонка. Тогда папа был сильно пьян, начал кричать и крушить все вокруг. Он не поднимал на нее руку. По крайней мере, в ту ночь. Мама долго плакала, но он не ударил ее. Я позаботился об этом. После того как он, наконец, захрапел в своем старом кресле, я прокрался в свою комнату и спрятался под одеялом.
— Да, сэр, — согласился я.
Отец снова посмотрел на меня, и даже на смертном одре я буду клясться, что увидел в его взгляде толику любви.
— Не зря твое имя означает «бык». Ты и есть как бык, такой же тупоголовый, — продолжил он.
Это не звучало как грубость. Просто факт.
Я пожал плечами. Не впервой приходилось слышать от него такое, хотя мама и просила его прекратить. Все в порядке. Он ведь был моим папой. И знал меня лучше, чем кто-либо.
— К тебе будут дерьмово относиться, — предупредил он. — Большую часть жизни.
— Я крупнее большинства сверстников, — заметил я, как будто это все объясняло. Так и есть. Люди боялись меня, хотя я не собирался причинять им зла. Я был большим. Как папа. Он был крупным мужчиной, с пивным животом.
— Люди не поймут тебя, — продолжал он.
— О.
— Они не примут тебя.
— Мне это и не нужно, — я очень хотел, чтобы люди принимали меня, но понимал почему этого не случится.
— Я должен идти.
— Куда?
— Подальше отсюда. Послушай…
— Мама знает?
Отец рассмеялся, но потом, похоже, понял, что смешного тут мало.
— Конечно. Возможно. Она знала, что все к тому идет. И, наверное, уже давненько.
Я шагнул к нему.
— Когда ты вернешься?
— Окс, люди будут злыми. Просто игнорируй их. Не высовывайся.
— Люди не злые. Не всегда, — я знал не так уж много людей. У меня не было друзей. Но знакомые мне люди не казались злыми. Не всегда. Они просто не знали, как со мной быть. По крайней мере большинство из них. Оно и понятно. Я и сам понятия не имел, что с собой делать.
И тогда папа сказал:
— Мы не увидимся какое-то время. Возможно, очень долго.
— А как же автомастерская? — спросил я его.
Он работал у Гордо. Когда папа возвращался домой, от него пахло маслом и металлом. А пальцы чернели от смазки. У него были рубашки с вышитым на них красными, белыми и синими нитками именем
— Гордо плевать, — все, что ответил папа.
Это показалось ложью. Ведь Гордо волновало многое. Он был грубоват, но однажды сказал мне, что когда я подрасту, то смогу прийти и договориться с ним о работе.
